Дом у перекрёстка

— К вам это не относится. Вот ещё что. Как вы будильник Ковырдинский ломали? Сколько раз его разбирал — ничего ж не тронуто.

— Это Короб, — кивнул на друга Шуруп, — У него бывает — дотронется до техники и всё, перестаёт работать. Ну, так получается, если он на нервах.

Короб покивал с самым честным и сокрушённым видом:

— Да, как эта зараза звенеть начинает, я только в руку успеваю взять, и он вырубается.

— Коробейников, забудь во веки вечные будильник лапать. И лыжи тоже, чтоб не трогали. Если чего из этого внезапно поломается, придётся звонить Антипу Казимировичу.

Ферштейн?

Поникшие студенты промямли, мол, уяснили, намотали на ус и зарубили на носу. Под руководством Петрова они зашпатлевали выбоины в стене, вымели грязь с коридора и надраили полы. Пару раз они пытались нахалтурить, но бдительный Петров безустанно их мотивировал:

— Труд сделал из обезьяны человека, и из вас сделает. Вы у меня весь срок дежурства отмотаете, от звонка до звонка!

Студенты тускнели оком и скорбели ликом, но огрызаться не решались.

Когда полы в коридоре и на кухне от чистоты скрипели и сверкали так, что тараканы с непривычки поскальзывались и валились на спину, беспомощно суча ногами, Петров смилостивился и отпустил каторжан на гульки, а сам передислоцировался к себе.

Он уселся в кресло и задумчиво смотрел, как за окном догорает закат. Его мысли всё ещё не оставлял звонок Антипа Казимировича. А что, если и он, Петров, может взять и позвонить кому-нибудь? Если бы это было возможно, то кому бы он позвонил?

Петров покопался в письменном столе и достал на свет потрёпанную телефонную книжку и принялся её листать.

Он смотрел на цифры и имена, и видел за ними лица — молодые, беззаботные лица, слышал их голоса, смех, и улыбался сам. Вот, бери любой номер и звони!

Но где-то на середине книжки ностальгия сменилась печалью. Половина адресатов, как пить дать, сменила место жительства, а кого-то уже нет в живых. Другая половина выкинула его, Петрова, из своей жизни, как выкидывают старомодный шкаф — громоздкий, неудобный своим присутствием, набитый старыми вещами и воспоминаниями, не вписывающийся в новый интерьер успешной и благополучной жизни.

Он переворачивал потёртые исписанные листочки уже больше по инерции, когда наткнулся на написанные крупным каллиграфическим почерком, явно не его рукой, телефон и имя «Санька». Синяя паста вылиняла в бледно-фиолетовую, но номер ещё читался.