Дом у перекрёстка

Жора утвердительно кивнул в ответ, а для убедительности прикрыл глаза и показал кулак с поднятым вверх большим пальцем. Петров благодарно склонил голову и собрался унырнуть обратно в свою комнату, но Жора продолжил пантомиму. Отставив в сторону мизинец на конструкции из пальцев, он покачал кулачищем из стороны в сторону и вопросительно вздёрнул брови. Петров, приложив пятерню к груди, также молча заверил Жору, что усё будет. На том и разошлись.

— Путь свободен, — отрапортовал Петров.

— Опаздываю! — простонал Лёха и кинулся к себе в комнату.

Петров последовал за ним.

— Это ещё чо! Вот если бы тебя в коридоре застукали, вот тогда б ты точно опоздал. Сколько тебе добираться?

— Часа полтора, — ответил Лёха, быстро одеваясь.

— Полтора часа. Ну это ещё по-божески... Это немного... Ты, это, не суетись. Езжай спокойно.

— Ага, — недовольно буркнул Лёха, — Вернусь, буду жизни учить этих двоих! Совсем обнаглели!

Он на удивление легко открыл заедающий замок и выскочил на лестницу. Петров, оставшись посреди пустого коридора, достал из кармана хронофор, отмерил стрелками полтора часа назад, и чуть встряхнув его, приложил к уху.

Будильник ожил, тихонько зацокал шестерёнками, стрелки его пустились в ускоренный бег, и всё старались опередить сами себя, догоняя отмотанное назад время.

— Ну, Лёха, полтора часа не обещаю, но минут тридцать у тебя будет.

Шуруп и Короб заявились только после обеда, когда в квартире никого кроме Петрова не было. Клавдия ещё утром нарисовала глаза, нацепила каблуки и улетела в контору бухгалтерствовать.

Марфа Макаровна отправилась в еженедельное паломничество по многочисленным подругам отрочества. Лёхи же не ожидалось часов до семи вечера, а сам Петров дремал под сенью журнала «Юность». Скуденты прогалопировали сначала до пятой квартиры, потом совершили набег на кухню, и затарившись сладким чаем и бутербродами, наконец угомонились, нацепив наушники и погрузившись в компьютерную игру.

Всё было тихо, пока в коридоре не зазвонил телефон. Чёрный, порядком запылившийся аппарат, давным-давно не работал, и висел на стене скорее, как экспонат ушедшей эпохи, или, как голова трофейного зверя.

Звонкая трель заставила Петрова распахнуть глаза, и тут же в испуге стряхнуть с лица журнал, потому как первое, что он увидел — стоящие в ряд дети в строительных касках, держащие плакат с надписью «Даёшь, Уренгой!». На душе стало отчего-то тревожно. Повторная телефонная трель заставила Петрова вскочить с дивана и выглянуть в коридор. Никого.