Город, у которого останавливается время отдохнуть

- А я что должен спрашивать?

- А ты, милок, должен спрашивать, кто я.

- Так я же и спрашиваю – кто я?

Суетливая бабка замерла, как показалось человеку, на середине дуги очередного своего суетливого прыжка. Однако, она довольно быстро "отмерла" и продолжила свою суету, правда, теперь уже молча. Очевидно, решила для себя, что разговаривать с ним сейчас бесполезно.

Появился соблазн крикнуть бабке: "замри", и проверить, что из этого получится. Очень уж чётко отпечаталась в голове неестественность её неподвижности на середине прыжка, когда он удивил её глупым вопросом – будто в воздухе зависла… Хотя почему это был глупый вопрос? Он же спросил у неё, кто он… У неё – кто он… Какой ещё - "он"? Где этот он? Кто этот он? У неё надо спрашивать, кто она!

Человек улыбнулся, довольный этой стройной (на его взгляд) логической цепочкой, и незамедлительно спросил:

- Кто она?

Старуха опять замерла, и опять… Нет, наверное, всё же показалось.

- Она? – спросила старуха. – Ты, милок, на неё внимания-то не обращай! Их тут всяких много…

Человеку очень хотелось узнать, кто такие эти всякие, которых здесь много, на которых не стоит обращать внимания, кто такая эта странная старуха, которая одна, но и этого было слишком много… И, наконец, кто он?

Вопрос уже готов был сорваться с языка, но человек испугался, что если он спросит "кто он?", старуха опять махнёт полотенцем, отгоняя этого неизвестного "его", которых здесь, наверное, тоже много.

А старуха снова замерла, на этот раз уже сама по себе, без всяких вопросов – он ничего не сказал, в этом человек был уверен. Зато старуха начала что-то говорить, странно и страшно, не шевеля при этом губами, и морщинистое лицо казалось деревянной маской, иссечённой глубокими трещинами морщин. И ещё была её костлявая рука, тянущаяся к его голому животу, были корявые пальцы, ковыряющиеся в его пупке, развязывающие нить, связывавшую его когда-то с матерью, с тем, что дало ему жизнь, с жизнью, с… И эти корявые пальцы развязывали, распутывали, распускали, и нить делилась на сотни, на тысячи более тонких, но гораздо более прочных ниточек, каждая из которых тянулась куда-то, привязывая к чему-то, не позволяя уже вырваться, превращаясь в паутину, превращая его в запутавшуюся муху.