Разлом/Освобождение

Только скажи, окажи любезность, кто этот мужчина?

Она назвала имя. В прежнии времена он и не вспомнил бы его. Простое. Не принадлежавшее даже к самой захудалой фамилии. Мгновения не прошло, а мужчина заговорил:

— По твоему мне нужна твоя жертва? — спокойно спросил он. — Или ты, дорогая моя матушка, считаешь, что я не смогу оплатить ту смехотворную ссуду?

Моложавая женщина пыталась доказать, что она не жертвует собой, что она... что это её осознанный выбор.

Для неё было тайной, что её сын мог легко узнать истинные помыслы говоривших с ним.

И для него было яснее ясного, что его матушка собиралась пожертвовать собой именно ради него. Чтобы у него остался замок. Чтобы он мог спокойно жить. Завести семью, пусть и со слабой династией, но попытаться восстановить относительное благополучие родной фамилии. Он даже мог сказать, кого через пару минут матушка предложит уже ему на роль невесты.

Не доедая своего обеда, он встал из-за стола.

— Милейшая моя матушка, будь так любезна, — разорви помолвку.

— о помолвке ему никто не говорил, но новые способности... это не простое знание, это сверхъестественное знание.

Уже выйдя из-за стола, не слушая слов матушки, спокойным голосом перебил:

— Напиши ему, чтобы явился самолично. Это важно. В ближайшее время. Как только представиться первая возможность. И если он это сделает... скажем, до конца месяца... двенадцати дней, думаю, ему хватит. То я не только полностью оплачу ссуду, но и заплачу ему столько же сверх того...

просто так.

— Но сын! — услышал он взволнованный голос.

— Не беспокойся. Я знаю, что делаю. Доверься мне.

***

Его неумолимо влекло к тем нескольким книгам. И боль не страшила. Словно запретный плод, думал он, вспоминая о них. Но всякий раз отмахивался от идеи открыть эти несколько странных, сплошь состоящих из кожи книг. Что обложка — кожа, что страницы — кожа. И шрифт, не самый лучший, — а в этом вопросе молодой аристократ знал толк, — но чем так выжигали буквы? Словно стальными, раскалёнными буквами неизвестного и болезненного для восприятия алфавита.

Ничего подобного он нигде более не встречал.

Но, открыть эти книги мужчина себе не позволял. И дело было не в страхе, а в понимании, что возможно кто-то ему навязывает эту болезненную тягу к запретным знаниям. Кто-то из другого слоя мира.

"Но зачем?" — в миллионный раз задавал он себе один и тот же вопрос.

***

— Эй, ты, — впервые обратился аристократ к своей второй тени.