Адский поезд для Красного Ангела

Ван де Вельд продолжал:

– Я констатировал различные признаки жизненной реакции вокруг сорока восьми ран. Обесцвечение, загрязнения, более или менее успешное рубцевание, что свидетельствует о том, что они были нанесены в самые разные моменты.

Я оперся рукой о препараторский стол и тотчас отдернул ее: меня точно обожгло металлическим холодом.

– А по времени?

– Между первыми и последними прошло много часов. Он начал снизу, а потом поднялся к лицу. Долгое и мучительное предприятие… Однако никаких признаков пенетрации, никакого повреждения половых органов.

– То есть никакого полового сношения? Даже с презервативом?

– Абсолютно никакого. Увлажняющая смазка оставляет следы. Я не обнаружил их ни во рту, ни во влагалище, ни в заднем проходе.

Сиберски взглянул на меня поверх своего блокнота. На его губах пузырилась горькая пена, веки дрожали. Он стиснул зубы, и я догадался, что он едва сдерживает рвоту.

– Теперь перейдем к глазам, – продолжил медик.

Голова лежала лицом в потолок, сантиметрах в тридцати от собственного тела.

Из зияющей дыры шеи свисали сухожилия и связки, натянутые, точно вот-вот лопнут, или свитые в тончайшие колечки, наподобие крошечных пружинок. Посреди этих лиловатых переплетений, между двумя стенами плоти, возвышался белый обелиск спинного мозга.

– Он подвел лезвие за веки, чтобы перерезать зрительный нерв. Извлек глазные яблоки из орбит, а потом вставил их на место таким образом, чтобы направить зрачки, то есть взгляд, вверх.

– Почему бы просто не надавить на глаз, чтобы обратить зрачки в желаемом направлении? Зачем вынимать глазные яблоки, а потом засовывать их обратно? – прошептал измученный Сиберски.

Судмедэксперт стянул желтую нитриловую перчатку, поковырял ногтем между зубами, резко сплюнул кунжутную шкурку на пол и только потом ответил:

– Следует знать, что во время насильственной смерти глаза застывают в определенном положении и что из-за окаменения конусообразных и косых мышц изменить направление взгляда практически невозможно.

Вырвав глаз из орбиты, ему затем можно придать любое положение.

– Очень интересно, – вставил я, подсовывая руку под подбородок жертвы. – Полагаю, то же можно сказать и относительно кусочков дерева во рту? Единственный способ оставить его открытым?

– Совершенно верно.

Я обернулся к Сиберски:

– Он хотел оставаться хозяином этого лица даже после смерти. Он придает огромное значение мизансцене.