Пастуший рог полесского ветра

Блестели от пота её рёбра, кривые палки ног и обвисшее старое бабье брюхо. Во все стороны мотались, описывая немыслимые амплитуды, два растянутых блина грудей. Из открытого узкого рта тянулась, качаясь, нитка слюны, но глаза глядели на Семёна с осознанным, трезвым торжеством. Вокруг неё, как кобели в собачьей свадьбе, копошились тени. Перекатываясь, переваливаясь, перелаиваясь, нетерпеливо прыгали друг на друга. Проклятую бабу в прямом и переносном смысле покрывали черти! 

Они и завели Семёна сюда, на погибель.

«Господи! – взмолился Семён, едва не плача, и в ненасытном наваждении давясь тортом, – Помоги живым отсюда выйти! Всё, что привёз, отдам на церковь…» И вгрызся в авокадо.

Вдруг глаза его как магнитом потянуло в сторону. 

В орущей, пляшущей и лающей чертовской вакханалии одна-единственная рожа казалась такой же чужеродной, как и сам Семён. 

В углу, на высоком барном стуле, поджав под себя волосатые крепкие ноги, сидел чернявый голый парень, по виду – совсем юный,  но весь, от пяток до подбородка заросший густой короткой шерстью.

Со скучным видом он презрительно ковырял в носу указательным пальцам, периодически поплевывая сквозь зубы на пол. В другой руке он небрежно крутил холщёвый мешочек. Ковровая дорожка под ним щетинилась колючками. Их взгляды встретились, парень плутовато улыбнулся, ловко спрыгнул вниз и, припадая на левую ногу, приблизился. 

– Голубь! – смешно тараща тёмно-карие глаза, прошипел он. В зрачках плясали весёлые искорки. – Голубя бери! Иначе лопнешь, гепнутый!

– Сгинь, нечистый, – давясь паштетом и сжимая окорок, простонал Семён.

 

– Бовдур! – фыркнул чертяка, – Да я ведь тебя спасаю, благуватого!

Он схватил с огромного блюда голубиное тельце с поникшей головёнкой и ткнул хвостом Семёну прямо в рот, а потом проворно отскочил. Ссутулился, втянул в плечи голову и юркнул в сторону красноглазой тенью.

Семён закашлялся. В глотке, где-то за кутними зубами, на язычке мягкого нёба, застряло перо и першило, мешая жрать. Только теперь он почувствовал, как болит и распирает желудок.

Казалось, сейчас он разорвётся на сотню маленьких Семёнов. Обеими руками он схватился за горло, кашляя всё громче и надсаднее, захрипел, попытался выхаркнуть жгучее перо, и его вырвало. 

– Патриций, курва-мать! – сказали сбоку.

Семён упал на четвереньки. Содрогаясь в спазмах, задышал ртом, затем потряс головой и увидел, что выблевал целую гору глины с зелёной слизью. При виде этого Семёну стало ещё хуже.