Пастуший рог полесского ветра

Разве что сельские бабы, с соседями разругавшись, тайком, по темноте, бегали.

Матвей встревожился, в пьяной голове тяжело заворочались глыбы–мысли.

– Садись, – сказал он. – Выпьем по маленькой.

– Сперва дело, – отказалась вдова, но за стол присела и, оправив на себе ярко-зелёную кофту с люрексом, торжественно замерла, прямая и тощая, как гатя´2. Узкие, крепко сжатые губы намазаны розовым; впалые щёки нарумянены; гулька выкрашенных хной, седых у корня волос, придавлена блестящим же платком. 

«Разрядилась как на свадьбу» – с ухмылкой подумал Матвей и, берясь за бутылку, сказал:

– Ну, давай своё дело.

– Слышала, ты женишь своего Андрея на Галке!

Рука Матвея сама собой дёрнулась и водка пролилась на стол. 

– Ну, а тебе что до этого? – хмуро спросил он, поднимая на вдову красные глаза. 

– А то, что ходил-то он к моей Стаське весь прошлый год! – выпалила баба.

Матвей с недоумением рассматривал визитёршу, по–прежнему не понимая, что ей нужно.

– Что с того? – наконец сказал он. – Мало ли куда он ходит, мне что его, на привязи держать?

– Отмени свадьбу, пусть он в жены мою Стаську берет! – потребовала баба.

Матвей пьяно расхохотался.

– Ты здурела, чи приснилось что? Сдалась ему твоя Стаська! Они как разошлись, так с тех пор твоя доча не с одним отходила!

– Ты мою Стасю не погань! – сурово крикнула Сычиха. – Хорошая невестка тебе из неё будет. Работящая, послушная. 

– Да нахрен она мне сдалась и ты вместе с нею?! – рассердился Матвей. – Малой себе кого надо, того и нашёл.

– Смотри, Григорыч, чтобы тебе его и справди на привязь не садить… – со зловещим, спокойным безразличием протянула баба. – Как цепного пса…

Матвей даже протрезвел от нахлынувшей злости. Перед глазами всё поплыло.

– Пошла вон, дура чёртова! – заорал он и грохнул кулаком по столу. – Провались ты пропадом со своей шалавой! Чего надумала, породычаться!

– Так бы и сказал, – усмехнулась узкими губами Сычиха, – что мы рылом тебе не вышли… Что, думаешь, если на чужих слезах разжился да поднялся, всё тебе можно теперь? И сынку твоему – дивчат честных бросать?

– Вон! Пошла вон! – орал багровый Матвей.

– Добрэ, я пиду, – произнесла Сычиха, спокойно вставая. Блеснул золотом платок. – Только ты, Матвей, кровавыми слезами умоешься! Сам себя проклянёшь!

Хозяин схватил со стола чугунную пепельницу и запустил проклятой бабе в голову. Пепельница врезалась в стену, закачалась картина с лебедями, а Сычиха уже стояла у двери. Юркая и ловкая, как лисица.