Пастуший рог полесского ветра

– Зачем? – глупо спросил Никита.

– Горло вырву, – ответила спокойно, словно говорила о самых обычных вещах, и мальчик понял – так и будет.

– За что?! – поразился он.

– Его в могилу свела, – пояснила девка. – Сука течная!

Губы у неё задрожали, разжались, и улицей поплыло заунывное: «У-у-о!» Никита робко оглянулся в поисках защиты, но кругом, как назло, ни души не было, даже собаки попрятались. Всё происходящее с ним в последнее время, со дня отцовской смерти, походило на дрянной и глупый сон, какой приснится иногда, если на ночь переешь.

– Это ты под окнами выла? – строго спросил он, поудобнее перехватив лопату.

– Брось, дурный, – коротко сказала девка, дёрнув левой бровью, – Брюхо вспорю. Что сука, что сукин сын – мени до сраки.

И снова криво, жутко улыбнулась, показав клык. 

И без того перепуганный Никита совершенно растерялся. Уж слишком невероятным казалось происходящее.

– Ты кто?

– Лисунка, полисунка, что, не знаешь меня разве? Батько не говорил?

«Чёрт! Чёрт!! Чёрт!!!»

– Что тебе надо от нас?! – воскликнул Никита.

– Сука мою жизнь забрала, – спокойно произнесла лисунка, – а я у неё заберу. Око за око. 

– Мамка хорошая! – крикнул Никита зло. 

– Да что ты знаешь, щенок! – фыркнула та.

То ли рассмеялась, то ли коротко взлаяла, и встала. 

Она оказалась на голову выше мальчика, даже выше матери, шире в плечах и бёдрах, стройная, гибкая и сильная. Лисунка перекинула с руки в руку предмет, который держала, и Никита понял, что это смотанный тяжёлый кнут.

– Был договор с батькой твоим, на двадцать лет. Поклялся он, что жить ко мне навсегда уйдёт. Двадцать лет я дичь к нему гнала – стреляй!  Да хоть руками бери! Двадцать лет за лесом смотрела, зверьё развела, птицу. Двадцать лет всё, что лес мог дать, – его только было. На ноги поставила, хозяином сделала! Двадцать лет ни козы, ни коровы у вас на селе не зарвали мои волки, ще й чужих гнали! Отмерянный срок твой батько жил, как хочет.

Спокойный, чуть хрипловатый голос её звучал всё громче, симпатичное лицо всё больше искажалось, пока не стало злобной маской. «Зверское выражение лица», – не к месту подумал Никита и перепугано улыбнулся. 

– Чего смеешься? – сурово спросила дикая девка. – Тебе смешно? Погоди, получше рассмешу…

И снова криво, тонко, как ножом полоснула – улыбнулась.