Пастуший рог полесского ветра

– Раз надо, значит надо, так и скажи, а ты сразу смерть пророчить…

Его лицо напряглось и покраснело. Он согнулся пополам, снова распахнул свою громадную пасть, сунул туда целую руку чуть ли не по локоть и с жутким, ревущим блёвом вытащил за слипшиеся волосы бесчувственную, всю покрытую слизью Полодянку. Он аккуратно, как кот - дохлую мышь, положил потерча к Алиным ногам. А затем встал на четвереньки, и начал пятиться, не сводя с Али настороженного взгляда.

Голова его удлинилась и превратилась в звериную морду. Белый как лунь волк поджал хвост и юрко скрылся в зарослях орешника.

Стучал, хлестал по листьям ливень. Алька опустилась на колени рядом с Подолянкой и рукавом своего красивого белого платья вытерла ей лоб, глаза и щёки. Ласково подула в лицо, и Подолянка открыла серые глаза с жёлтыми точками возле зрачков. Такие, как у матери.

- Я померла, сим рокив тут була, - сказала она, обводя рукой вокруг себя, – Кожен рик на Трийцю до мамки летала, просила хреста. А вона мэнэ не бачила и не хрестила, то я на луг пишла, людэй зводыты, як мэнэ саму звэлы.

- Сестрён, полетели к мамке? – спросила Аля.

Девчонка кивнула и сморщила впервые чистую мордаху.

Алиса взяла её на руки, девчонка уцепилась за шею. Выбравшись с нею из овражка, Аля распахнула крылья за спиной и спрыгнула вниз. И вверх, навстречу дождевым струям. Дыхание на секунду перехватило, и тут же затопило знакомой, ликующей радостью полёта. Ветер несся навстречу Але, а она, огромной птицей, неслась сквозь ливень и вода отскакивала от её платья, волос и мощных крыльев.

- Держись крепче! – крикнула она Подолянке, и так висевшей на шее цепко, как обезьянка.

Закрыла глаза, собралась, и понеслась на бешеной скорости, с бешено бьющимся сердцем, со свистом рассекая воздух телом. Теперь она знала, что успеет. ***

Мать лежала на голом матраце, укрытая старой кофтой. Аля еле узнала прежде любимое лицо, теперь желтое и опухшее, со следами побоев. Несмотря на выбитые стёкла, в квартире стоял тяжелый смрад, и кроме умирающей не было ни души.

- Прости меня, мама, я виновата, - просила Аля, - что слишком поздно вспомнила, и что была в твоей жизни. Затем ощупала мать.

Плечо ещё было тёплым, а ноги уже посинели и остыли. Мать храпела в агонии. Крепко спала предсмертным сном в своей пустой, распроданной и пропитой квартире.