Клятва

— Местных задобрила?

Я оборачиваюсь к жрице. В тонком ученическом платье и босой на первом, решившем подольше остаться, снегу зябко, меня бьет мелкая дрожь, но стоит сделать шаг в ритуальный круг, как сразу становиться легче. Местных я не просто задобрила, я сделала все, чтобы у них осталась обо мне добрая память.

— Да, Эйн. Я сделала все, как надо. Если ты не против, я бы начала.

— Так не терпится стать жрицей, — собеседница смеется, но под шутливым тоном слишком явственно проступает холодная острая сталь. Эйн слишком давно служит Брайдт.

Настолько давно, что одержимость верой в богиню превратилась в настоящую Одержимость Ею. Именно поэтому из всех единоверцев от этой женщины я обычно стараюсь держаться подальше. — Ладно, будь по-твоему. Зови свидетелей.

Покрывало слишком тяжелое и плотное, давит, тянет к земле и не дает ничего разглядеть. Разведенные возле камней-мегалитов костры из-под ткани кажутся тусклыми огоньками, и только по жару, идущему от них можно узнать путь. Иногда мне помогают наблюдающие, но мало и редко.

Касаются плеча через расшитую ткань и отводят подальше от пламени, чтобы я не сгорела раньше времени.

Наконец мою руку в свою берет Эйн, помогает занять место напротив себя перед алтарем и сдергивает с головы покрывало, оставляя то лежать на плечах нарядной тряпкой. Призывает в себя дух Брайдт, зовет богов и волшебный народец — всех, кто захочет взглянуть на творящееся в каменном круге. Поворачивается к стоящим вокруг людям.

— Сегодня перед нами женщина, блуждавшая долго в темноте, но нашедшая путь, ведущий к свету.

И сегодня она дает клятву. По собственной воле в кругу свидетелей, — оборачивается ко мне, передавая взятую с алтаря чашу. — Пей и зови Бригитту, — ждет меня терпеливо. — А теперь произноси клятву.

Я хмурюсь, опускаю глаза, и громко возвещаю, что говорить готова лишь про себя. Эйн кривит недовольно губы, но кивает, соглашаясь. В конце концов, самое главное, что я здесь и что даю клятву, а услышит ли ее кто-либо, кроме Брайдт, уже не так важно.

На минуту воцаряется тишина, едва ли прерываемая моим шепотом, нарушаемая куда больше треском костров. Заканчивая свою клятву, стягиваю с левой руки бронзовое колечко и бросаю в курильницу, дымящую ладаном и сандалом, протягиваю Эйн руку. Жрица уже готова — в кулаке у нее сверкает зажатый острозаточенный кинжал — берет осторожно мою ладонь, ждет, пока я отвернусь — отчего-то она не любит, когда смотрят — и резко проводит лезвием, выпуская кровь.