Доля ангелов

 Оттащив несколько полных ведер в баню и набрав еще пару, Севастьян закрыл колодец и вдруг остановился, прикрывая рот и нос рукавицей. За тыном, в снегу, что-то белело, но не по-снежному, а как-то не так, словно бы отблескивало, как каменное.

— Это чего там? — глухо, сквозь варежку, удивился лесничий. Подумал и решительно шагнул с протоптанной тропки в глубокую снежную целину. Пропахав до тына, как хороший бульдозер, Макеев долго отгребал пимами снег от дощатой калитки, потом, ругаясь, протискивался в щель — еле-еле сумел распахнуть так, чтобы не цепляться полушубком.

 В снегу, наполовину утопая, лежал голый человек. Точнее, это в первый миг, когда Севастьян еще толком не присмотрелся, ему показалось, что человек. Сердце лесничего екнуло и застучало сильно, торкаясь в грудь — износилось в работе, да от курева, вот и пошаливало порой от волнения.

— Ну-ка, ша! — прикрикнул на сердце Макеев, и оно вроде успокоилось, перестало частить. Из-за пазухи, не справляясь с пуговицами полушубка, Севастьян достал завернутые в тряпицу очки, долго разворачивал их.

Нацепил перемотанную ниткой оправу на нос и снова матюгнулся: заиндевели.

— Да в гробовину душу мать! — во весь голос высказался он. — Как назло, што ты будешь делать!

 Протер очки и снова, теперь уже с ясным зрением уставился на лежащего в снегу человека. Хотя... какой же это человек? И не человек это был вовсе, а каменная, молочной белизны статуя. Что мужик, это точно. С крыльями. Одного крыла в снегу было не видно, но второе стелилось поверх, закрывая фигуру мужика от плеча до щиколотки вытянутой ноги.

Макеев ошеломленно покрутил головой, ища хоть какие-нибудь человеческие следы, но снег вокруг статуи был нетронут — только пробежала недавно лисица, покрутилась вокруг, да помчалась дальше, оголтелая, по такому-то морозу...

 Севастьян задрал голову и уставился в небо, почесывая колючую щетинистую шею под бородой. Небо как небо — серое, в тучах, пока без снега, да и какой снег в такую погоду?

— С облаков ты свалился, ли чо ли? — спросил он лежащую статую.

Та ожидаемо молчала. — Мессершмитт, етить твою... Покрышкин!

 В конце концов, чувствуя, как стужа прохватывает даже сквозь ватные штаны, лесничий решился.— Я из-за тебя яйца морозить не собираюсь! — объявил он статуе, потом шагнул и попытался вытянуть каменного мужика из снега. Дернул — и с размаху сел на задницу. Статуя выскочила из сугроба удивительно легко, а на вес оказалась почти невесомой, точно сделанная из пенопласта.