Доля ангелов

— Ничо себе, — по старой привычке вслух сам себе буркнул он. — Дак это ж сколько на градуснике набежало?

 Он накинул сильно потертый кожух и влез в пимы. Тяжело ступая, вышел в сенки и долго пинал примерзшую дверь.

 Мороз ударил в лицо, словно обухом топора, так что Макеев даже отшатнулся и потряс головой. Воздух походил на стылый мутный кисель, в котором стоял еле уловимый человеческим ухом шорох. Вдыхать его было трудно, борода и усы Севастьяна вмиг закуржавели инеем. Из глаз вышибло слезы, моментально застывшие на щеках.

 Градусник был прибит гвоздиком к дверному косяку. Еще один висел с наружной стороны окна в избе, но сейчас из-за инея его было совсем не видно. А вот на двери — пожалуйста. Севастьян поглядел на градусник и прищурился. Хмыкнул, поскреб холодное стекло толстым, желтым от табака пальцем.

— Ничо себе, — сказал опять. — Пятьдесят восемь, што ль? Етишкин малахай!

 За пол-минуты мороз уже пробрал лесничего насквозь, забрался под толстый кожух, облизал ледяным языком тело.

Ухнув, Макеев трусцой пробежался до бани, нырнул в предбанник. Там было влажно и тепло, в морозный воздух шибануло паром. Сунувшись внутрь, он спешно подбросил в жарко гудящую печь пару толстых поленьев и одобрительно — опять же сам себе — хмыкнул.

— Ишо часок, и можно париться, — задумчиво высказался лесничий и так же, опрометью, кинулся в избу. Открыл устье печи, шуранул туда поленьев, привалился к горячему беленому боку. Печь возвышалась массивно и несокрушимо, ей не было дела до цепенящего холода снаружи, и свое дело она делала хорошо — грела от души избу и полати.

Дед, который эту печь сложил давным-давно, печником был знатным, от бога.

 Севастьян вдруг вспомнил, что нужно бы притащить из колодца пару ведер воды на всякие хозяйственные нужды, а заодно и добавить в баню. При этой мысли он досадливо матюгнулся, стукнув огромной ладонью по печной стенке. Лишний раз высовывать нос на улицу не хотелось. Но делать было нечего.

— Как известно, без воды, етить ее, и ни туды, и ни сюды! — процитировал лесничий громко.

Потом решительно натянул полушубок, нахлобучил солдатскую ушанку, влез в рукавицы и, подхватив два брякнувших ведра, вышел на мороз.

 Колодец стоял за баней, в небольшом огородике, обнесенном почерневшим от времени и дождей тыном. пару раз крутнув громко скрипнувший ворот, Макеев снял крышку и бросил ведро, висевшее на цепи, в черноту. Тяжелое ведро ударилось в лед, проломило его, забулькало внизу, наполняясь.