Ловец жемчуга, или Квинтовый круг мажорных тональностей

С экзамена? Поздний вечер, значит, скорей - с курсов. Она ведь заканчивает школу, держится на плаву, взрослеет. Разве не этого он ей желал?

Нет, на счёт взросления - хватил через край: она ни капли не изменилась за год.

Судя по детским фотографиям, время подарило ей тяжёлый взгляд лет в пять, длинные ноги - в двенадцать, а потом забыло про неё.

А когда вспомнит - обратит в прах одним ударом? Или заострит черты, высушит до хрупкости гербария, уложит в гроб, элегантную и надменную, как последнюю правительницу угасающей империи?

Он следил за ней весь июнь, потому что, увидев однажды, не смог смотреть ни на что другое.

Днём жесты Калькутты были точны и красивы, но в них читалась некая отрешённость. Она готовилась к экзаменам. Мастерски подделывала рецепты и покупала антидепрессанты. Сутками не ела, потом готовила что-нибудь изысканное, выкладывала на тарелку, будто строила кадр, и съедала крошечную порцию, явно не чувствуя вкуса.

Ночью голос призвания звучал настойчивей, а призванием её было творить миры из ничего. Она танцевала в наушниках, не сходя с места, чтобы не издавать звуков. Она хваталась за блокнот, но не заканчивала наброски - карандаши и ручки неизбежно катились на пол, в дверях комнаты появлялись разбуженные родители.

Их раздражение стало для пожирателя фонарей сюрпризом: он-то считал, что печать гениальности на лице Калькутты очевидна, а выяснялось, что окружающие категорически отказываются преклонить колена.

Блокнот открывался всё реже. Она собиралась изучать экономику, всё остальное было «детским садом», «неоправданным отдыхом», «потерей времени». Он бесился, но упрекнуть её не мог, понимая, что Калькуттой движет неведомое ему чувство долга.

К середине июля она осталась одна. Надолго ли? Он не знал, но видел, как в утреннем тумане её родители с парой чемоданов сели в такси.

- Я бессмертен. Я жру фонари. Круче уже не будет, - уговаривал он отражение в витринах, пока искал, где проспать несколько дневных часов.

Тем же вечером он проскользнул в подъезд её дома. Выходящая женщина хотела остановить его - он обезоруживающе улыбнулся.

Поднялся на третий этаж. Позвонил. Услышал шаги. Минуту спустя решил, что его не впустят, но тут дверь распахнулась.

- Ты.

Не вопрос, не возглас. Обвинение - обдуманное и не подлежащее апелляции. Он кивнул.

- Мне сказали, ты умер, - Калькутта держала дверную ручку, загораживая вход в квартиру.