Мост

– Эй, отдай! Моё! – грубо рыкнул вышеназванный персонаж, отрывая меня от алчной пасти и швыряя обратно на тюфяк или солому – этого сознание так и не отразило.

Герцогиня и не думала возражать. Кажется, ей хватило. Я никогда не видел, чтобы женщина так себя вела. Даже дамы-эгиры держались скромнее, а уж у них-то был повод задирать прелестные носики. Люммель буквально сочилась довольством. Лицо расцвело, груди выпятились и словно стали больше, а улыбка горела как сорванный со стебля умирающий цветок. С мозгами у меня точно наметились проблемы, иначе откуда попёрли метафоры? Они ведь тоже происходили от чувств, а их так и не нарисовалось.

Я рухнул неловкой кучей, но что-то пробудилось в несчастном теле, потому что мышцы всё же сократились неуверенно и кое-где, но давая возможность перетечь в комфортную позу. Ни ламни, ни герцогиня моего своеволия, кажется, не заметили. Они изучали друг друга с высокомерным презрением профессиональных живодёров и не похоже было, что намеревались отвлечься от этого занятия.

– Ты получила, что хотела, – сказал ламни. Эхо его второго голоса неприятно резонировало у меня под черепом. – Теперь занимайся своими делами.

– Кажется мне, скрываешь ты слишком много. Кровь ведь не всё, что можно заполучить от этого парня.

Герцогиня кивнула на меня лежащего во прахе у её ног, а я рассеянно подумал, что она, вполне возможно, видит ещё в безвольном пленнике и личность, а не только предмет торга.

– У нас договор! – сказал красноглазый. – Нарушишь его, и твои подопытные больные передохнут. Ты, конечно, нагребёшь новых, но ведь всё стоит времени и денег.

– Посмеешь посягнуть на большее, чем тебе позволено, и нигде не найдёшь покоя в нашем мире! – сказала герцогиня. – Здесь мы хозяева, а ты лишь пришлый поглотитель боли.

Недавняя непристойность выветрилась из прелестного чудовища. Теперь передо мной была не дама и не развратная бестия, а воплощение жёсткой воли. Мужик такой с грудями, способный бодро-весело, хотя скорее хладнокровно прогуляться по чужим косточкам. Я бы на месте ламни устрашился, да и он на своём, как мне почудилось, героем не глядел.