Однажды летом

Цыганка могла поступить иначе, закрыться в фургоне и потерпеть, пока крики пьяного утихнут, позвать на помощь, но он посмел причинить боль ее ребенку. Будь на ее месте волчица, разорвала бы его на куски, но Надья — человек и поступила так, как подсказывал ей разум.

Ворвавшийся барон понял, что произошло лихое: вытащил из-под стола Штефана, у которого из носовых щелочек текла кровь, и держал на руках, баюкая как родного сына, пока Надья ощупывала хвост малыша, промакивала кровь, убедившись, что его не ранили. Барона не испугал вид ребенка: ни когда Надья нашла его на помойке, ни потом.

Тело же покойника осталось где-то в Карпатских горах, и никто о нем не вспомнил, как и Штефан не узнал, на какое преступление пошла его мать.

Цыган выступал вместе с группой акробатов, и Кира с Викой с придыханием наблюдали, как его пластичное, даже слишком, тело извивалось подобно змеиному.

Краем глаза Кира заметила на лице Демьяна странную усмешку. Он-то не в первый раз наблюдал за другом и знал все его трюки.

— Во дает! — восхищенно отметила Вика и захлопала в ладони, усиливая рукоплескания зрителей.

Штефан дошел до центра каната и сделал сальто назад. Его ступни и ладони словно прилипли к узкой, слабо дрожащей поверхности троса. Зрители взволнованно следили за действиями акробата. Свет прожекторов заставлял чешую костюма отливать золотисто-багровым.

Двое других акробатов проделывали трюки попроще или просто крутились на канатах, как танцовщицы на шестах, но их пластика была несравнима со Штефановой — все это видели.

Наконец цыган спрыгнул и под крики толпы перевернулся несколько раз в воздухе, спланировав на растянутую у пола сетку, отскочив вверх, и был пойман сильными руками напарников. Зрители рукоплескали стоя, но свет погас, и все примолкли, удивленно перешептываясь.

Прогрохотали барабаны, в сгустившемся мраке зажглись золотистые искры полыхающих в восточных фонариках свечей. Их держали сотрудники цирка, разодетые в костюмы слуг султана. В центре круга, откуда успели убрать сетку, стоял Штефан.

Под мелодию дудука[4], цимбал[5] и других необычных старинных инструментов он затанцевал так, как должно быть не танцевали самые искусные наложницы. Изящные и одновременно наполненные страстью движения гипнотизировали зрителей, и те постукивали в такт барабанам ногами, покачивались из стороны в сторону. Даже выползшие на сцену крупные змеи не заставили их испугаться, хотя люди вздрагивали, прижимали ладони к раскрытым в немом крике ртам, но не смели уйти.