Однажды летом

— Такие, как она, других за людей не считают, — подчеркнул Демьян.

— Вот именно! Подумаешь, с нами цыган! Эка цаца! — Вика вскочила и заходила по дороге, поднимая серые облачка пыли. — А если бы он был китаец или африканец, что с того?

— Невежда и гусыня, что с нее взять, — согласилась Кира. — Такие в войну сдавали евреев и цыган фашистам только потому, что те были другой национальности и вероисповедания.

— И из зависти, чтобы захапать их деньги и вещи, — поддержал Демьян. — Помнишь, мы у памятника стояли, рядом с крепостью.

Я нашел в библиотеке старые газетные вырезки — писали, что соседи выдавали немцам спрятавшихся у них или у других евреев, а потом занимали их квартиры, дома.

— Гнилье, — процедила Кира.

— Но находились и те, кто, наоборот, прятал, помогал бежать, кормил и лечил, — осторожно добавил Штефан.

— А ты откуда знаешь? — спросила Вика, подобрав его кеды и перевязав шнурки, подвесила обувку на заборе, чтобы уходя, цыган ее не забыл, как уже случилось однажды. Правда, тогда он едва не разбил окно в девчачьей спальне, вздумав вместо камушка бросить кед.

Бабуля подняла ор, найдя чей-то лапоть, и снесла на мусорку, а Вике потом пришлось разгребать помои, прежде чем нашлась «туфелька Золушки», чистить ее и сушить втайне от бабушки.

— Так у меня в таборе полно старожилов, им лет под девяносто, а скачут у костра как молодые. Они-то и рассказывали. Есть там бабулька, которая аж из тюрьмы сбежала, когда другие заключенные решетку подпилили, а есть дед, помоложе нее, тот ребенком прямо изо рва по трупам лез, пока в кустах не свалился от изнеможения.

Его добрая женщина подобрала и спрятала у себя, она дояркой работала. И до самого конца войны он у нее жил, прятался в хлеву, коровы его не боялись. Придут фашисты то за молоком, то корову увести, а он в сене зароется и сидит тише мыши, только сердце стучит.

— Ужас какой, — Вика присела рядом с ним, случайно задев плечом.

Штефан придвинулся к ней поближе.

— Наша гадалка говорит, что каждый раз, когда в полнолуние проходит мимо того самого рва у крепости, то слышит стоны и крики погибших евреев и цыган, — он перешел на шепот, и Вика взяла его под руку.

— А чего она там по ночам бродит? — также зашептала девочка.

— Так молится, — пояснил Штефан, и в его голосе послышалось удивление. — Для чего еще гадалке туда приходить? Посыпает место какими-то порошками, свечку зажигает и молится, тогда якобы духи замолкают и на год уходят на покой. Она ежегодно это проделывает.