Солнце из черного камня

Глаза слезились, и мир вокруг виделся мутным и серым. Свистящий шум заполнил голову так, что заложило уши. Звуки, проникавшие извне, стали глухими, будто между доктором и остальным миром возникла невидимая стена.

Как же все изменилось за эти бесконечно долгие и напряженные часы допроса. Как же изменился он сам. Входя в кабинет следователя городского отдела НКВД Михаила Васильевича Ватутина, он был полон уверенности, что его самоотверженное служение на благо Советской страны, тысячи спасенных и благодарных ему пациентов, верность идеалам коммунистической партии защитят и зачтутся ему в ходе расследования.

Но первая же фраза сотрудника органов безопасности выбила почву из-под ног.

— Присаживайтесь, гражданин. Вам известно, для чего вас сюда пригласили?

Вот так с ходу ему дали понять, что он теперь не товарищ, а по-казенному гражданин. Он почувствовал себя деревянным чурбаком, в которого с размаху вонзили топор по самую рукоятку. Гражданин. Никто и ничто его не спасет. Какой же наивный дурак! Он теперь не заслуженный доктор, а безликий гражданин, с которого спросят по всей строгости закона.

Репрессивная государственная машина, за которую он ратовал, которую боготворил, которой в некотором роде служил, теперь пройдется по нему.

Воспоминания о том, как следователь при встрече сразу обозначил его положение, заставили Сахарова болезненно поморщиться. Он поймал полы пиджака и наконец застегнул его на все пуговицы.

«Почему меня вот так просто отпустили?» — думал доктор.

Разговор был не из приятных.

Называть это допросом Федор Ксенофонтович боялся даже в мыслях. В голове вертелись обрывки фраз эхом, отзываясь в сердце:

— В госпитале произошло ЧП… Куда вы смотрели… Партия доверила вам ответственный пост… Вы не оправдали возложенное на вас доверие…

И собственное ответное бормотание, когда слова с огромным трудом протискивались через спазм, перекрывший горло. Глаза следователя Ватутина из-под лохматых рыжих бровей сверлили, буравили насквозь. Но нужно было что-то отвечать.

— Мы разберемся, найдем виноватых. Я лично опрошу всех сотрудников.

— Да вы что! Ни в коем случае! Это нужно хранить в строжайшем секрете!

Ватутин словно ждал этих жалких оправданий, чтобы после каждой фразы снова и снова обрушивать на голову несчастного лавину гнева.

А потом вдруг наступила пауза, и Федор Ксенофонтович, внутренне сжавшись в комок, смотрел, как Ватутин короткими толстыми пальцами перелистывает бумаги, лежащие на столе, и ожидал вопроса.