Тень Сухаревой башни

И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык, и не отступятся они от того, что задумали…

«Только поповской проповеди нам не хватало!»

— Знаете, Чермен, — теперь слова подбирал Никита, боясь ненароком обидеть простодушного горца, — лет пять назад один ваш коллега, тоже писатель, на Пионерских прудах под трамвай угодил. Кажется, Мирцев его фамилия… Да, определённо, Мирцев. Не слыхали?

— Нет.

— Довольно известная личность… Какую-то писательскую организацию возглавлял… Так вот… газеты тогда писали, дескать, просто поскользнулся.

— Ты сам-то чем занимаешься?

Это было уже слишком. Казалось, Чермен абсолютно всё пропускал мимо ушей. Сейчас он напоминал уже не Макара, а Варю, засевшую за своё рукоделие.

Никита едва не вспылил — резко остановившись, он даже снял шляпу. Но в последний миг что-то заставило его сдержаться. Ведь, возможно, такое поведение Чермена было вызвано элементарным непониманием. Языковым барьером, иначе выражаясь.

— Как же душно… — процедил Никита, обмахиваясь головным убором.

У Мясницких ворот было ещё и пыльно. Строящееся метро надолго обезобразило нежно любимую Никитой площадь, но ради прогресса приходится идти на жертвы.

Ни примыкающие к площади бульвары, ни близость прудов не спасали прохожих от ядовитого марева даже в ночные часы.

— А вот там, на бульваре, — Никита кивнул за строительную ограду, — замечательный памятник товарищу Бакунину. Вам непременно нужно это увидеть! Его поставили еще в восемнадцатом, а споры всё не умолкают. Памятник жутко раздражает деклассированных обывателей. Кто-то из несознательных извозчиков даже пустил слух, что лошади от него шарахаются.

— Зайдём, — Чермен улыбнулся, — мы же не лошади, чтобы от памятников шарахаться.

В его тоне угадывалась неуместная ирония, но Никита решил не обращать внимания на странности кавказца.

— А возвращаясь к вашему вопросу… — Никита повёл их через стройку, — я историк. Сейчас работаю над книгой о революционерах-народниках.