"Господа магильеры"

Обычно для этого у него был адъютант, но тут, видимо, что-то особой важности.

— Какие новости? — спросил я, через силу раздвигая немеющие губы в улыбке, — Социалисты приносят нам извинения и покорнейше просят присоединиться к ним, приняв чины революционных товарищей магильеров?

Но Келлер был не склонен шутить. Обычно подтянутый, молодцеватый, ясноглазый, он оплывал на глазах. Словно из него выходил весь воздух, оставляя бесцветную оболочку.

— Казармы, — только и сказал он.

— Что такое с казармами?

— Они осадили казармы Ордена под городом.

Там двести курсантов-люфтмейстеров. У них нет даже винтовок. Двести вчерашних гимназистов, не способных и ветер поднять. Зажали их, как щенят, собираются громить «магильерское отродье». Их там передавят всех к чертям… Угрожают жечь живьем. Я поеду.

— Сидите! — буркнул я зло, — Поздно.

— Поеду.

Келлер резко поднялся, судорожно оправил портупею. Глаза заблестели лихорадочным болезненным блеском, как у тифозного.

— Вы до них даже не доберетесь, Альфред.

Перехватят по пути. Город в их руках. А если и доберетесь, что толку?

— Не знаю. Не мешайте мне. Свяжусь с вами, если доберусь до казарм.

— Конечно, Келлер, обязательно свяжитесь с нами, — Кройц отвел глаза, — Немедленно доложите.

— Конечно. Господа!..

Келлер вытянулся, дрожащий и бледный. Он уже принял свою судьбу. Оказался смелее нас.

— Да хранит вас Бог, Альфред, — сказал на прощание за всех нас Людендорф.

Людендорф — мудрый старик. В нём нет и крупицы магильерского дара, но он первым понял, к чему идет.

Еще вчера разогнал всех — штабных офицеров, армейских инспекторов, телеграфистов, машинисток, всю обслугу. Оставил только взвод охраны. И сам остался.

Келлер вышел, прямой как спица. Несколькими минутами позже на улице начался переполох. Выстрелы затрещали, теперь уже перемежающиеся гулкими винтовочными хлопками, кто-то пронзительно закричал, застучал размеренно и жутко пулемет. Я хотел сказать что-то оптимистическое, но не смог, лишь беспомощно улыбнулся.

— Зря он поехал, — с досадой сказал Гольц, и разломал пополам свою так и не подожженную папиросу, — И сам не доедет, и нас погубит. Он даже из города не выберется. Вздернут на первом же фонаре. Мальчишка.

Стекла в кабинете тревожно загудели — по улицам, окружающим штаб, вдруг пронесся порыв резкого ветра, злого даже по ноябрьским меркам. Где-то посыпалось из рамы разбитое стекло, затрещала крыша.