Герои, Чудовища и другие

Телёнок со мной носился, покормил, как-то пытался с миром этим познакомить, и даже ни разу за жопу не ухватил. А я бусиной жмотничаю. А старуха ещё и говорит, мол, я должна хранить бусину, и, мол, если он мне не безразличен, то я смогу с ним поговорить…

И вот тут из меня потекло. Так безумно жалко мне стало телёнка, которого шлюха использовать хотела, а теперь тварь волшебная чуть не сожрала, и себя, дуру, жалко, что ничего, кроме грязи своей не видела, и оттого и в других только это и замечает, и снова телёнка, и снова себя…

И заревела я, как последняя дура.

Реву, бусину с Гришей — он не телёнок, а Гриша, просто хороший человек, который помочь хотел, и влип в дерьмо по уши,— в руке стискиваю, целую её, его, то есть, и слышу прямо в голове Гришин голос

— Ну, что ты, ну все наладится как нибудь…

А я вою, как дура. Когда в клетке сидела, и меня собирались тварям потусторонним скормить, тогда не ревела. Когда меня папаша мой сразу пятерым пьяным лесорубам отдал, и они меня полночи по кругу гоняли, да так, что все болело, везде ― и тогда ни слезинки, а сейчас слезы в три ручья.

Потому что думала, дура, что это так нормально ― жить в грязи и сдохнуть в грязи. И вдруг увидела, что можно и по-другому, что я семнадцать лет прожила в дряни и сама стала дрянью, и всех вокруг дрянью считаю, и Гришу хотела использовать и выкинуть, а он ко мне со всей душой…

Не знаю, долго ли плакала.

Старуха сперва молчала, только Гришин голос мне что-то утешительное шептал, потом и старуха подключилась, и когда я что-то соображать начала, обнаружила, что сижу на кушетке в кабинете Гришином, и в руке у меня стакан с водой странной, шипучей, и вода течет по лицу, по груди, по животу ― пила, проливала, сама мокрая, пол мокрый… Вот же дура неуклюжая.

Правда, последняя “дура” спокойнее как-то. Типа, “ну, вот вышло так, что поделать”.

Успокоилась я. После такого плача нет сил прикидываться дурочкой, и как-то дышать легче стало ― не надо глазками хлопать, не надо беспомощность изображать. Не надо мужикам нравиться ― вон он, мой мужик, в кулачке зажат.

И еле смех сдержала, совсем истеричка стала, то слезы потоком, то смех без причины, но ведь смешно же ― мужика в кулаке держу!

И тут же сама себе напомнила, из-за чего он такой оказался, и не до смеху стало сразу.

― Не расстраивайся, а то и я начну себя жалеть, ― слышу Гришины слова.

― Верно, ― говорю вслух, лучше подумать, что теперь делать, как у этого демона тело отобрать, да еще и так, чтоб он его не покалечил.