Театр жизни

— Позволите? — Он протянул руку к маске.

Она перехватила его запястье и долго смотрела в темные глаза — как в обсидиановые воды лагуны или угольное небо над головой, — а после кивнула.

Пальцы синьора дотронулись до ангельских крыльев. Бережно, с неожиданной чуткостью сняли маску и распутали тесьму на затылке. Коснулись светлых кудряшек надо лбом.

Ангел, лишенная роли, прерывисто вздохнула.

— Ну вот и всё. Какое облегчение!

— Разве? — Он жадно изучал ее лицо, придерживая другой рукой за талию, чтобы Ангел не упала на холодные камни.

— Да. — По бледному лицу пробежала судорога, но уже через мгновение она слабо улыбнулась. — Обещайте, что не будет войны. Даже если Республика падет, город уцелеет.

— Я бы мог солгать.

— Скажите прямо! Не мучайте меня… больше, чем положено.

Лицо синьора отразило отчаяние — мрачным, непримиримым зеркалом. И столь же отчаянным был его поцелуй, оставленный на губах Ангела.

— Обещаю.

Она кивнула и покачнулась. Руки в белых перчатках безжизненно повисли вдоль тела.

Сердце, которое билось в последние минуты невыносимо часто, замерло, как золотая стрелка на часах. Вместе с последним ударом колокола на город обрушился ливень.

Казалось, сама башня покачнулась.

И весь мир.

* * *

Он сбежал по узкой лестнице, минуя часовой механизм, и прошел сквозь арку, ведущую к Мерчерии — главной торговой артерии, что связывала площадь с кварталом Риальто. По дороге ему встретилась хрупкая фигура в черном. Молчаливая и собранная, она не удостоила синьора даже взглядом.

Только взметнулись пепельные косы, и в мыслях прозвучало страшное: «Убийца».

Сорванный обруч упал на мостовую, покатился со звоном в сточную канаву. Стена ближайшего дома оскалилась трещиной; кирпичная пыль посыпалась под ноги синьору. Он запоздало разжал кулаки.

Вот кем он был, убийцей. Безымянным. Тем, кто умел одно — разрушать. И кому по жестокой иронии Судьбы — или безликого Распорядителя? — было позволено жить.

Великая Игра продолжалась, но теперь уже не имела смысла.

Должно быть, так чувствовали себя глупые дзанни[4] из комедийных пьес, навсегда застывшие в образах — всё равно что запертые в тюрьме своих костюмов.

Но у актера оставался выбор: он мог уйти со сцены и мирно рыбачить у острова Бурано, в то время как на сцене Театра жизни приходилось играть по чужим законам. С тех пор как «счастливец» примерял маску, он больше не принадлежал себе, становясь владельцем непостижимой силы — стихийной, как огненный шторм, сметающей всё на своем пути.