Из меди и перьев

В шесть лет, потом все закончилось. Весь нелепый слезливый бред, как говаривал отец. А он прав. Всегда прав. Вроде накануне отъезда он бегал из комнаты в комнату. Проверял на полках и под кроватями, тормошил Ланса. «Где моя книжка, Ланс, где она?» Тот лишь огрызнулся, пригрозил из-за слез рассказать все отцу, а потом подвел к камину и указал на горсточку пепла. В тот же день он и уехал в аббатство. А потом все закрутилось, и он не вспоминал ни о матери, ни о рыцаре. Ни о драконах, свободе и правде. Смешно это все.

Тьма накрыла сильнее. Дети уже начинали клевать носом, и почти все уже ушли с матерями к палаткам. Вскоре осталось их только трое. Он да Микаэль с Каталиной.

– Кая! – крикнули со стороны. – Кая, где ты?

– Так значит, ты Кая? – тут же встрепенулся южанин. – Красивое имя.

– Кая-Марта, – поправила та. – Кая-Марта из Горных домов. Наверно, надо было раньше представиться.

– Я Микаэль Ниле, – он взял ее руку и поднес к губам.

– Может, твой друг теперь захочет выбрать новую сказку, – она улыбнулась и протянула ящичек Эберту.

Тот улыбнулся в ответ, то ли снисходительно, то ли смущенно, он сам и не понял. Протянул руку, не глядя вытянул новый листок. Перевернул лицевой стороной, поднес поближе к глазам. Птица, сперва показалось ему. Вроде птица, вот крылья и перья, и лапы с когтями. Только лицо человечье, женское с большими глазами, грудь еле-еле прикрыта тонкими перьями.

– Ого, – хмыкнул Микаэль, заглянув ему через плечо. – Да наш скромник вытащил птице-деву. Вечно везет всяким увальням.

– Ну, госпожа, расскажешь? Только коротко, нам и в дорогу пора.

Кая-Марта фыркнула.

– Рассказывать сказку впопыхах, то же самое, что встреча влюбленных глазами в окошке. Толку немного, а горечь останется.

– Не слушай его, красавица, – Микаэль отмахнулся. – Он вечно говорит и не думает, а если думает, то еще того хуже будет.

Эберт протянул ей листок. Она смотрела на него насмешливо. Острые скулы, казалось, тронешь и порежешься пальцем. Коснуться бы этих цветков в волосах. Не могут повядшие лютики так одуряюще пахнуть.

– Может, и ты наконец назовешься? – а она все улыбалась, да как же так можно, первому встречному, пришли, растревожили вечер, отняли покой, а ей все смешно.

– Я Эберт Гальва, госпожа.

– Сир Эберт Гальва, – встрял Микаэль.