Из меди и перьев

«У него в мозгу помутилось или он серьезно не понимает?»

Сольвег смотрела на него с удивлением, потирая ушибленную ладонь.

– На что ты надеялся, глупец? Что я, как прежде, уступлю тебе? Я ненавижу тебя.

– На что? На то, что ты передумала. На то, что в тот раз ты выгнала меня сгоряча. На то, что наконец-то ты образумилась – ведь признай, Сольвег, мы оба мерзавцы. Мы созданы друг для друга, и только я могу принести тебе счастье, как и ты мне. Признай, ты ведь тоскуешь по мне. Ты всегда говорила мне, что не любишь меня, но я не верю, что ты ни разу не думала о том, чтобы остаться со мной, провести со мной годы, быть может… быть может, однажды стать семьей.

Признайся, Сольвег.

Сольвег аж затошнило от страха и неприязни. Уж она позаботится о том, чтобы ее ребенок никогда в жизни не услышал даже имени своего мерзавца-отца.

– Мне не в чем тебе признаваться, – устало проговорила она, села на стул и выдернула пару булавок из корсажа, которые больно кололи нежную кожу. Магнус сел рядом. Лицо его походило на маску, но в глазах не было ни злости, ни обиды.

Сольвег вздохнула. Кроме всего прочего он был ее единственным другом последние годы. Тот прежний Магнус, ехидный, наглый, верный, опасный, всегда веселящий ее скабрезными шуточками, пожалуй, заслуживал чуть больше, чем просто палец, указывающий на дверь. Она вздохнула и грустно посмотрела на бывшего друга и отца ее нынешнего ребенка.

– Я ведь тебя не люблю.

Тот пожал плечами.

– Ты говорила мне это каждый день, что мы были вместе, однако всегда была моей.

Что же изменилось?

Да почем она знает, что изменилось. Просто одним днем она проснулась в постели, а желание свободы взяло ее цепкой хваткой за горло. В один момент его любовь стала ей и скучной, и постылой, а страх, что она не сбежит, подстегивал ее, как всадник коня на широкой дороге. О женихе она тоже говорить не хотела.

– Я изменилась, Магнус. Мне надоело воевать против всего мира. Я хочу в конце концов иметь свой дом, свою цель, свое дело. Это глупо, но я хочу просыпаться от запаха свежего хлеба на столе, а не в твоих руках.

– Помнится, тебе это нравилось.

Да, нравилось. И нравилось, как он расчесывал ей волосы рано утром, а они, точно шелк, переливались на рассветном солнце. А еще нравилось приходить к нему в лавку и рассматривать склянки с мудреными названиями. Он смеялся над ее невежеством, а она была отчего-то не против.

– Выпей еще, – Магнус протянул ей новую чашку. – Я же вижу, что этот разговор для тебя непростой.