Дурной знак

Мораст обернулся к ней — одна сторона лица освещалась луной, а другая скрывалась во тьме. На губах играла потусторонняя, хищная улыбка. Она давно разучилась пугаться его улыбки, однако сердце отчего-то замерло — как тогда, во сне с сердцем Мастеровой, или в далёком детстве, когда губы его были в крови, а во взгляде плескалось сытое, кровожадное удовлетворение. Не страх, нет — интерес. Он будоражил кровь, и хотелось совершить что-то безрассудное — например, сунуть ему в рот палец, как коту, и знать, что не откусит.

Или поцеловать — совершенно неприлично, чтобы отомстить за страх перед ним, чтобы мутнело в глазах и звенело в ушах от недостатка воздуха, а ноги не держали.

Именно это она и сделала — как нырнула с мелководья в омут.

Мораст изумлённо застыл только на миг, и Ольга возликовала — ей удалось, удалось его удивить, сбить невозмутимость многомудрого фэйри! — а потом…

Потом она закрыла глаза — и потерялась в этом поцелуе.

Целовал Мораст так, что она задержала дыхание и не сразу вспомнила, как дышать снова — мягко, но подавляюще непреклонно, не давая и шанса вернуть инициативу, или подразнить и затем отстраниться.

Ольга и сама не заметила, как оказалась лежащей на лопатках — и к лучшему, иначе рухнула бы, как подкошенная — задыхающейся в губы фэйри и жадно глотающей, как кислород, его горячее дыхание. Ладони Мораста совершенно деликатно поддерживали её под поясницу, гладили между лопаток без малейшей непристойности, будто ласкали кошку, а не разгоряченное женское тело — однако домашняя майка почему-то оказалась неприлично задранной, и там, где касались ледяные пальцы, кожа горела, как помеченная.

Сдавленный, сиплый стон вырвался вместе с выдохом, приведя Ольгу в чувство.

Она из последних сил отстранилась и приоткрыла глаза, остатками рассудка осознавая, что ещё немного — и повернуть назад будет уже невозможно.

Фэйри смотрел на неё. Неотрывно, будто гипнотизируя своим невозможным колдовским взглядом, как иные смотрят на драгоценность, и вдруг она отчётливо ощутила, что одежда сбилась под грудью, обнажая живот, а чужая ладонь мягко скользит по пылающей коже, и не думая убираться оттуда.

Ольга отвела взгляд первой, ощутив, как заливается краской.

— Извини, — прошептала она в сторону. — Правда, прости, сама не знаю, почему я это сделала.

Мораст едва слышно усмехнулся.

— Люди странные, — изрек он хрипловато. Коснулся ледяными пальцами ее подбородка, будто желая повернуть её голову к себе, но передумал, только невесомо провёл по скуле.