Стальная Хризантема 1. Вредители

От него пахло чем-то на спирту ― может быть, дорогой выпивкой, а может, дешёвым одеколоном. Но во всей этой небрежности был тот самый едва уловимый парижский шарм, который так чуют некоторые девушки.

― Я узнал вас,― произнёс Кимитакэ,― Удивительное совпадение ― но мы как раз обсуждали ваше творчество. Вы ― Луи-Фердинанд Селин. Я ничего не перепутал?

― Похоже, теперь меня ненавидят даже в Японии. Какой я значительный!

― Уверяю вас, придёт время и про вас будут узнавать даже русские школьники, листая автомобильный журнал на уроке труда.

― Может, ты и с книжонками моими знаком?

― Приходилось о них слышать. Нас учили французскому, я могу разобрать, что про вас пишут.

― И как ― неужели понравились?

― Я не критик ― я каллиграф. Хемингуэй, про которого вы могли слышать, как-то сказал, что одну книгу может написать почти каждый: это будет книга о самом себе. Ваш случай отличается только тем, что вы дописываете эту книгу и дописываете, прибавляете к ней листок за листком, томик за томиком. Дело ваше, но как по мне, такая тема быстро приедается.

Селина так и передёрнуло от этой новости.

― Я не понимаю, как смысл писать сейчас романы,― почти сплюнул он,― Вроде тех поделий, что штампует этот левак Сименон. Кого-то кто-то убил ― а потом двести страниц выясняем, кто и зачем это сделал, с описанием соседних кафе с переулками. А меня вот не волнует, кто убийца! Потому что нет разницы, кто убийца, ― внутри у каждого один и тот же мусор, дрянь, гниющие надежды и бесплоднейшие фантазии!

И с облегчением замолк ― потому что коридоры закончились.

Селин отдёрнул чёрный занавес ― и они оказались на арене. Куда не посмотри ― в тьму под куполом уходили ряды, плотно забитые европейской публикой.

Кимитакэ догадался, что они оказались в пусть и оккупированной, но Франции. Может быть, даже в самом Париже. Он поискал взглядом в толпе Андре Жида, но ни короткого пальто, ни мексиканской шляпы нигде не было видно.

Тогда он перевёл взгляд на арену. Здесь было безлюдно ― ни акробатов, ни фокусников, ни клоунов.

Не было даже учёных слонов. Только небольшой, по-европейски высокий столик, а на нём стопка бумаги, кисточка и огромная беломраморная, с венозно-синими прожилками чернильница, уже заранее наполненная до отказа.

Кимитакэ подошёл ближе и присмотрелся. Чернила покупали готовые, но купили первосортные. А вот бумага была европейская, с глянцем. Не то, чтобы она совершенно не подходила для классической каллиграфии ― просто не была к ней приспособлена.