Сказки Перехода

Собирай теперь за тебя штраф со всей гильдии!

Круг сужается, и вот уже Шмель – на земле, и его сосредоточенно метелят ногами.

Я стою у окна. В голове стучит тяжелым молотом: «Ну где этот чертов урядник Петрович, где полиция?! Я же сто лет назад за ними Яшку, помощника своего, послал!». И еще – «Счастье, просто счастье, что Зоська у тетки в соседнем поселке гостит. Что все это – не на ее глазах...»

Больше всего на свете я хочу броситься в толпу, разбить этот круг. Мне не Шмеля жаль – а просто нельзя так.

И больше всего на свете я боюсь, что тогда меня – вычислят. Что я – подставлюсь. А значит, и семью свою подставлю. Зоську, ребенка нашего, еще не рожденного. Что кто-то из этих – глазастых, приметливых, ушлых – сложит два и два, и я сам окажусь рядом со Шмелем.

Да и не рядом вовсе. Шмеля попинают, вычтут из его доли штраф – и простят. Он свой. Низинный, гильдийный. А я?

Во дворе раздается окрик:

–Ну все, будет! Оставьте его!

С крыльца спускается Рыба – один из лоцманских старшаков.

–Дайте ему лопату, – командует Рыба. – Пускай подымается да идет этого своего зарывать… кого притащил сюда, – и он брезгливо кивает на окровавленную кучу тряпья у обочины. Бывшую еще утром дрожащим от страха стариком с пятнистой, словно серый мухомор, лысиной.

Я стараюсь не смотреть, как Шмель сначала ползет на карачках, затем, шатаясь, поднимается на ноги и, опираясь на лопату, страшный, растерзанный, бредет к трупу.

Ухожу в глубину комнаты. Меня мутит, и я чуть ли не залпом выпиваю кувшин с водой. Уж не знаю, почему, но мысль о том, что убили старика не лоцманы, приносит хоть какое-то облегчение. Странное дело, я даже злюсь на пятнистого: это ж надо так по-глупому влететь! Ведь у него получилось – почти все.

Вырваться из лап сандружинников, когда ликвидировали последнюю зареченскую «пятнашку». Не попасться ни на одной заставе. Допилить через все закоулки и развалины до нашего предместья. С лоцманом сторговаться, чтобы перевел в обход караулов к заброшенному поселку близ выморочного бора – туда редко проверяющие заглядывают, и там какое-то время можно отсидеться. Уже вовсю эту свою свободу – временную, относительную, но все же! – носом чуять.