Тени и Власть

Четверо испанских юношей встали в линию с палочками наизготовку, позади них в промежутках между людьми первого ряда расположились ритуалисты и Понсе де Леон. Романов кивнул мужчинам в камуфляже, и они буквально мгновенно скрылись за могилой со статуей ангела, из-за которой вышли несколько минут назад. Русские волшебники же и Аннушка неспеша обошли испанскую шеренгу и немного вальяжно встали перед их рядом.

А на них из-за могилы уже бежал, крича от ужаса во всё горло. Сухопарый, на вид лет пятьдесят, с глубокими морщинами, прорезающими лицо, он сжимал свою волшебную палочку и то и дело оглядывался, моля о помощи на немецком тех, кто стоял перед ним.

Когда до него оставалось метров пять, Салтыков взмахнул своим посохом, чертя перед собой восьмёрку:

– Вершие Вои! – и тотчас мощным потоком воздуха несчастного мужчину сшибло. Он упал навзничь и кубарем покатился по траве.

– Интересно, кто это? – чуть наклонил голову Романов.

– Тот, на кого испанцы будут ловить марида, – пожал плечами Свят Вениаминович.

– Очень гуманно, а с твоей родственницей мы что делать будем?

– А на неё ловить не будут, – Салтыков скосил взгляд на Романов и ухмыльнулся, – А если ты про другую, то ничего не будем делать. Мы ж ей ничего не сделаем.

– Тоже верно, – повёл головой Михаил и неспеша прошёл до лежащего на траве немца. Тот уткнулся лицом в траву и не шевелился, хотя было видно, как тот дышит. Когда-то дорогие и красивые пиджак с брюками теперь были не только в грязи, но и в траве.

– Бояться не стыдно, – Романов ткнул лежачего тростью, тот не повернулся к нему, лишь начал отползать в сторону, – А вот терять достоинство от страха…

– Кто это? – Беатрис скомандовала своим “вольно!” и подошла к немцу.

– Тот, кто хотел тебя убить, девочка, и всех вас, – уже знакомый хищный женский голос раздался слева, – А это, кажется, твоё, внучек!

Под ноги Свята Вениаминовича упал серебряный адьютантский полуаксельбант с креплением в виде трёхглавого орла.

– Что, – женский голос зазвучал издевательски, а у соседней могилы, как раз там, где немец снёс вазон, из темноты соткался статный силуэт женщины в платье и кокошнике, – Уже не надо? Я же от чистого сердца.