Тени и Власть

В целом операция задумывалась довольно простой – буквально, как апельсин. А роль Рудольфа в ней была и того проще – доехать, поздороваться и отдать сумку. Но вот когда его такси уже подъезжало к точке назначения, то и так зудевшое на краю сознания нехорошее предчувствие, разрослось до неимоверных широт. А когда немец вышел из автомобиля и вытащил из кармана смартфон, чтобы взглянуть на время, но вместо этого увидел перед собой безжизненный кусок пластика, то его натурально охватила паника – электроника сгорает рядом с сильным источником магии, а значит…

– О, Рудольф, добрый день! – голос Рахмана послышался ровно за спиной Люфта.

– Добрый день, – нервно улыбнулся Рудольф и ответил на протянутую для рукопожатия руку.

– Волнуетесь? – учтиво произнёс человек в костюме-тройке, отпустив руку Люфта, – Но это совершенно зря, мы вам не враги, – он показал куда-то на летнюю веранду кафе, где рядом с тремя мужчинами с бородами и в тюрбанах стоял плетёный свободный стол, – Пойдёмте.

Люфт встал, как вкопанный ощутив, что ноги у него резко стали ватными, да-да, им надо было сидеть рядом с теми самыми бородачами, которых ему по телефону охарактеризовали, как реконструкторов талибов.

– Вы идёте, Рудольф? – его собеседник, уже сделавший несколько шагов, обернулся и удивлённо уставился на юношу. Ну, а тот почувствовал себя крайне дурно, но не только из-за страха, ему стало вдруг очень стыдно перед русскими, что вся та работа, которую ему доверили сделать, может пойти прахом из-за того, что лично он – как это русские говорят – зассал.

– Просто что-то немного дурно стало, – выдавил улыбку из себя немец и двинулся на ватных ногах за довольно ухмыльнувшимся Рахманом.

– Сегодня душновато, наверное, поэтому, – повёл плечами тот, когда садился за столик.

– Думаю, что да, – ответил уже немного начавший успокаиваться Рудольф. Присаживаясь за столик он машинально поправил расстёгнутый воротник рубашки и скользнул пальцами по значку на лацкане пиджака. Сумку он поставил под столик в ногах. “Талибы” рядом совершенно не обращали на него внимание, а лицо Рахмана было по-прежнему незапоминающимся пятном.