Помоги себе сама... С помощью других

А Морон продолжал наносить удары лежащей блондинке – периодически из его уст доносилось: «Дрянь такая, дрянь!!!». После дюжины ударов Артсон издала чуть слышное:

- Не бейте больше… Я уже в порядке…

- А-а-а, дрянь! – бесновался режиссер. – Значит, стоит тебя просто как следует отделать, чтобы ты перестала прикидываться, да? И это – великая актриса Мередит Артсон! Опять запорола всю постановку! За что я тебя тут держу, а? Валила бы к себе на чертовые Оловянные – что ты сюда-то приехала?

Мередит пропускала ругань Морона мимо ушей, но не потому, что привыкла – от тяжелой руки этого человека доставалось каждому актеру (да и остальным работникам театра тоже).

- Взгляни, - прервал порцию «комплиментов» Морон повелением, которое должно было быть исполнено, даже если человек этого не хочет.

Мередит подняла глаза – режиссер убедился, что с ними стало в порядке.

- Только и можешь истерики и обмороки устраивать! Да это любая актриса умеет – только свистни!

- Мне плохо… - выдавила из себя Мередит.

- Да ты уж определись - то ли ты в порядке, то ли тебе плохо! Или в тебе две разных личности сидят? Да, для актера это – болезнь, но с ней он обязан справляться, как и с другими! – режиссер отдышался, после чего прошипел: - Значит так – еще одна такая выходка, и вылетишь отсюда быстрее пищальной пули! Нужны мне больно больные актеры… Ха, а ведь хорошая игра слов! Так и буду вас стращать, лицедеи жалкие!

Вырвав из себя неприятную речь, Морон покинул гримерную комнату, резко хлопнув дверью, от чего Мередит показалось, что он нанес ей еще один громкий и заметный удар.

Актриса убедилась, что осталась одна, и медленно поднялась с дивана, чтобы рухнуть в кресло, стоявшее перед зеркальной стойкой. Упершись локтями в прикрепленный столик, блондинка беззвучно зарыдала, но все-таки решилась посмотреть на себя в отражающую поверхность.

И отражение выглядело ужасно.

Размазанная тушь и «съехавшая» губная помада - это полбеды: лицо Мередит украшали наливающиеся красным пятна. «Слава Богу, что не кулаком бил», - единственное, что подумала женщина, убедившись, что лицевые кости не сломаны. Однако осадок был более чем неприятный: ей действительно было плохо, но этого никто не заметил, а может, и не хотел замечать.