Мизерикорд

Она никогда прежде не видела такого – чтобы птицы в храме…

Алтарь был далеко. Ей предстояло пройти, наверное, несколько десятков шагов – до огромных мраморных ваз с белыми лилиями и поздними, осенними, тяжелыми розами.

Подгибались ноги. В ушах бешено толкалась кровь, и пересохло в горле.

… Когда мы окажемся на небесах, что из наших поступков нам зачтется? Что поставится в вину тебе и что мне? Что спасет нас обоих?

Люди, которых ты избавил от смерти, или я, умирающая каждое мгновение, которое ты на меня смотришь? Что из этого ценнее? Чем можно пренебречь?

Я войду в алтарь и открою вот эту самую книгу – огромную, в тяжелом окладе, и найду между пустых белых страниц конверт.

Я не знаю, что там написано, и не хочу знать. Но мне странно, что ты можешь думать, будто это во власти человеков – распоряжаться чьей-либо жизнью. Своей или чужой, нет никакой разницы. Я пробовала, я знаю, что это такое. И чем за это платят, я тоже знаю.

А ты – ты хочешь легко отделаться. За все это путешествие – заплатить пустяком.

Улыбкой, братским поцелуем в щечку. Ты полагаешь, мне этого будет довольно. Еще бы, калека, на что она может по праву претендовать! И разве ты давал повод? Разумеется, нет, я все придумала себе сама. Вообразила себя живой – и придумала. Женщины изобретательны и сентиментальны. Инвалиды и старые девы – в особенности.

Не знаю, как ты, но я – живая. А живые люди редко играют по правилам.

Да, пускай я последняя дура, пускай я не заметила, что ты всего лишь использовал меня, играл со мной, будто с мячиком на резиночке, который, послушный детской руке, летает то ближе, то невозможно далеко.

Я сама во всем виновата.

Наверное, когда тебя не станет, мне сделается легче. Я знаю, ты устал. У тебя нет больше сил. Я знаю, как это мучительно – жить, когда незачем и не для кого. Но не кажется ли тебе, что это слишком просто – вот так взять и уйти?

Пахло яблоками и воском. Шуршали, казалось, у самых висков тугие птичьи крылья. Богоматерь наклонялась с украшенного цветами постамента, разводила для объятий руки с тонкими, вылепленными из прозрачного фарфора пальцами.

У лежащей на алтаре книги были гладкие белые страницы. Именно такие, как она себе и представляла. Без единой буквы. Узкий голубоватый конверт сам лег в ладони.

Татьяна взяла его и пошла назад, ощущая каждым позвонком, как Дева Мария укоризненно глядит ей в спину.

Она вышла на крыльцо и замерла, подставив мелким дождевым струям лицо. Ей казалось, что щеки ее пылают.