Посейдон и Русалка

Помню, как мимо меня плыли странные диковинные рыбы ярко синих и красных цветов, воздушные пузыри, и даже геометрические фигуры. Они смеялись над моей беспомощностью. Показывали мне свои рыбьи языки, и дразнили меня, как дразнит человек обезьяну. Очнулся я от жуткой головной боли. Она окутала мою «орудийную башню», словно тент общего покрытия.

Я лежал на диване, словно камбала на дне моря, которую раздавил кит, решивший покусится на её девственность. Я ощупал руками голову, и почувствовал, что она перевязана. Я был похож на плывущего через Урал Чапаева.

– Ну, что Дон Жуан хренов очухался!? – услышал я голос сожительницы, будто он исходил из земных недр или канализационной трубы первого этажа, в которую на девятый этаж горланил пьяный сантехник.

– Ты Валька, настоящая гадина, – сказал я, окончательно вернувшись в реальный мир наполненный яркими красками и жизнью.

– Это я гадина?! А ты у нас святой, словно херувим, сидящий на ветке райской яблони? – спросила сожительница, косясь в ту сторону, где нижняя часть мужского организма переходит в верхнюю. И тут проявившемуся моему взору предстало мое обнаженное тело. При визуальном исследовании я обнаружил на нем ярко пунцовые окружности цвета перезрелой вишни. И все это там, где из трусов выглядывала голова мичмана Грибоедова, которую я наколол в эпоху былой молодости, когда служил на Северном флоте матросом.

– Я так понимаю, это не тебя, это портрет твоего бывшего боцмана лобызала какая—то страстная шлюха, – сказала Валька ерничая над моим беспомощным состоянием.

– Я клянусь – ничего не помню! Если что и было, это значит меня зверски изнасиловали какие—то маньячки – клофелинщицы. По собственной воле я тебе изменить не мог. Да чтоб мне год суши не видать! Да чтоб у меня глаза, как у лобстера вылезли, если я соврал хоть на кабельтовый. Да чтобы мне три года женской ласки не ощущать! – сказал я.

– Вот и хорошо! Я ловлю тебя на слове лобстер ты зачуханный! Я обещаю тебе, что ты кобель, моей ласки не увидишь, пока я не увижу норковую шубу с опушкой из горностая.

– «Всё – трындец», – подумал я, – Это вам господа присяжные заседатели не Рио де Жанейро – это все гораздо хуже, —сказал я словами великого комбинатора, еще не представляя где мне брать шубу в эпоху развитого бандитизма и всеобщего обнищания трудящихся масс.