Посейдон и Русалка

– На свою кикимору погавкай – кобель занюханный!

Осознав свое положение, я скорбно допил шампанское и сказал:

– Серж, ты братан прости, я домой…

Я поднялся с ковра и натянув на себя куртку, покачиваясь, направился к выходу.

– Я тебе звякну, – крикнул мне вслед Сергей.– Готовься! Выход в рейс через две недели… Паспорт, медкомиссию, прививки. Ну, сам знаешь, не мне тебя учить…

– Ага! – мотнул я больной головой и вышел из его квартиры на лестничную клетку.

Я высыпал в жерло мусоропровода бытовые отходы и придумывая оправдания, вернулся домой.

Первое, что я услышал, был вопрос:

– Опохмеляться будешь соколик?

От такой неожиданности мое сердце чуть не лопнуло от впрыска адреналина. Впервые в жизни я услышал от Вальки столь ласковые для слуха каждого мужчины слова.

– Буду, – ответил я, и скинув куртку, предстал перед ней успев схватить из серванта хрустальный бокал.

– О, гляньте на него, он уже со своей тарой тут как тут…

– Наливай, – сказал я и трясущимися руками протянул ей емкость.

– Трубы горят— спасу нет!

Валька прищурив один глаз, влила в рюмку как по «метке» мой же коньяк, который она спрятала еще две недели назад. После чего встала в проеме двери, и как всегда подперла свои девственные выпуклости, сложенными на груди руками.

Я без прелюдий закинул в рот коньяк, будто лопату угля в топку паровоза, и глубоко выдохнул, смакуя на языке, заблудившееся во рту яркое послевкусие араратской долины.

– Эх, Валюха, хорошо – то как! – погладил я себя по животу, ощущая как коньяк греет мой ливер.

—Я прямо ожил. Словно живой воды испить имел неописуемое удовольствие.

– А чего хорошего – кобель ты блудливый!? – сказала сожительница с песчаным ликом египетского Сфинкса, от которого так и тянет пустынным спокойствием.

– Жить хорошо! А еще лучше, когда в желудке сто грамм коньяка плескается, – ответил я на автомате. Я видел – нет, я в тот миг чувствовал, что Валька что— то затеяла страшное.

– Ах, ты кобель! Ах, ты, кошак блудливый! Извращенец – мать твою…

– Валюха, клянусь статуей свободы в Америке, я перед тобой чист как слеза младенца! Да я… – только хотел сказать я, но скалка, разрезав воздух подобно самурайскому мечу, обрушилась на голову.

Валька вбила меня в табуретку, словно я был гвоздь. Ни боли, ни хруста костей я не слышал и даже не почувствовал. Подобно глубоководному батискафу, я мгновенно погрузился в Марианскую впадину, и там залег на дно. Делать было нечего, и я свернулся в позе вареной креветки.