Пластик

Не знаю, что в ней было так уж страшно: бесшумность и вкрадчивость движений, женственность или то, что она казалась куском одухотворившегося мрака. Голова у неё была круглая, гладкая, лицо даже не намечено, но сквозь чёрный пластик горела очень яркая лампочка, как единственный глаз посреди лба.

И от неё я удирал так, что в ушах засвистел ветер – даже закололо под рёбрами. Пролетел насквозь двор, совершенно тёмный и пустой – не знаю, зачем я туда заскочил – и выбежал на ярко освещённую улицу, где была, сказал бы я, дискотека.

Не знаю, как это ещё назвать.

Там веселились манекены.

Гирлянды электрических ламп и вытащенные на середину улицы, пожалуй, торшеры, ритмично мигали. Я подумал, что это – бесшумная музыка для здешних жителей, которые танцевали под эту музыку, под этот световой ритм, на мостовой. Больше всего здесь было манекенов-женщин. Одетые по местной моде в полиэтиленовые и пластиковые платья, обмотанные гирляндами мелких лампочек, с электрическим светом из глазниц – они выглядели жутко, как выходцы из футуристического ада.

С ними плясали человекообразные фонари, одетые даже в подобия пиджаков. У одного с металлического штыря, заменяющего шею, свисал пластмассовый галстук. Диву из лилового пластика, вроде бы даже накрашенную, с глазами, подведёнными жирным чёрным маркером, с красными огнями внутри головы, довольно похабно лапал безголовый паукообразный механизм с очень гибкими и очень цепкими щупальцами.

А танец выглядел, как ни странно, очень правильно. Меня только удивила подвижность тел манекенов.

Они отлично танцевали – как люди в любом клубе, точно не хуже.

Я остановился и снимал. Мне было не оторваться. Я пытался снять как можно больше подробностей, меня вдруг обуяла нестерпимая жадность зрения. Мне хотелось всё это как-то себе забрать, остановить, запечатлеть – кажется, я даже не собирался кому-то это показать, мне просто хотелось оставить себе, чтобы пересмотреть потом.

Чтобы позже, просыпаясь среди ночи в холодном поту, я знал: у меня есть доказательства.

Я это вправду видел. Своими глазами.

И когда ко мне подошла женщина, чтобы позвать танцевать – я даже не удивился особенно. Ну совершенно же естественный поступок: ей просто было интересно. Она была даже не самая безобразная на этом электрическом шабаше, и глазки у неё были голубые, и брови нарисованы маркером, и в пластмассовый череп, наверное, красоты ради, вклеены или вкручены какие-то штуковины, вроде ламп от древнего телевизора или радиоприёмника.