Пластик

Из мелких радиодеталек у неё было колье и бретельки белого полиэтиленового платья. Модница и кокетка.

Я даже взял её за руку из слегка шершавой серой пластмассы, я даже успел почувствовать биение электричества под этой пластмассой и подумать, что именно электричество и есть жизнь её. Но тут на улице начался тихий, как всё здесь, переполох.

На улицу въехали два фургона с синими мигалками. О, полиция, подумал я – а моя дамочка оттолкнула меня и шмыгнула в проулок, в темноту.

А из фургонов посыпались тяжёлые и грубые штуковины, металлические колобашки на мощных суставчатых ногах, с такими же суставчатыми руками, без голов, даже без фонарей, их заменяющих.

Танцоры кинулись врассыпную.

Безголовые силовики хватали панков очень грубо, тащили к фургонам, женщин – так же жёстко, как и мужчин. Железный долдон ударил фонарь кулаком по голове – по лампе! – полетели осколки! Корпус с разбитым фонарём закинули в фургон и захлопнули дверь.

Я стоял, как приклеенный к камере – снимал, снимал… И тут меня деликатно потянули за плечо.

Я обернулся и увидел прямо перед лицом фонарь, забранный крупной сеткой. Он тихонько гудел – я уже понял, что они не говорят, никто из них не может говорить – но я понял и ещё кое-что: он меня зовёт, зовёт бежать отсюда.

Он боится – и за меня боится.

А на нас шёл безголовый – грубая и туповатая сила, недовольная нарушением здешних правил.

Я подумал: он может скомкать меня, как листок бумаги.

И грохнуть фонарик, который пытается меня спасти.

Гад.

Это меня взбесило. Не испугало, а взбесило. Я закрыл фонарик собой и подумал, глядя на безголового: тебя снимаю, слышишь, урод? Я тебя сниму и потом всем покажу – да что, я сейчас заберу в свою камеру твою жалкую электрическую душонку!

И он как-то смутился.

Я даже камеру не опустил. Мне казалось, что камера – мой щит. Что ни чёрта мне этот долдон не сделает, пока я с камерой.

Что-то телепатическое в них было, в здешних жителях.

Мы с фонариком отходили, пятясь. Я снимал этот местный полицейский беспредел и думал: я и это тоже сохраню.