Квартал

Барка, устроившись на своих качелях, скрестив ноги, раскуривает длинную желтую папиросу через резной костяной мундштук. Король по-прежнему безмолвствует, только его пончо колышется, выдавая дыхание широкой груди. Коза продолжает попеременно сверлить оба казака Барки влюблённым взглядом. Лепра ковыряет свои струпьистые руки.

— Как я могу давать ответ? — наконец прерывает молчание Сократ, — Разве я — Хозяин Дома? Где же ты видишь здесь Дом, мальчик мой? Здесь только Пустынь, в которой я такой же нищий пустынник, как и все это добрые люди, — он делает широкий жест, обводя волосатой костистой кистью весь подвал.

В ответ на это на топчанах нарастает одобрительный шепотливый гул.

— Издеваетесь? — скрежещет Мальборо, — Ну так хватит с меня издевок. Если ответа не будет, то счастливо оставаться.

— Постой, — кряхтит Сократ, — Не уходи так скоро. Не кажется ли тебе, что куда большим издевательством является как раз таки твой приход с предложением о договоре после того, как твой господин разрушил моё жилище?

— Мне уже ничего не кажется, — цедит ковбой, косясь на своих подопечных.

Сократ ухмыляется, — А вот это хороший ответ. Из тебя, пожалуй, мог бы выйти толк, если бы не пелена обычаев и чужой правды, опутывающая твой ум.

— Как будто ваша правда и обычаи стоят больше правды и обычаев Йотуна…

— Стоят хотя бы потому, что моя правда — это знание, а мои обычаи… Да их и нет вовсе.

— Что же вместо них? Одно знание? — пожимает плечами Мальборо, — И помогло ли оно вам защитить ваш Дом?

— Нет, — качает головой Сократ, — Но оно помогает мне чувствовать себя достойно —клянусь Кахурдуком.

А помогают ли тебе правда и обычаи твоего хозяина не быть тщетной букашкой?

Шорох отвисших челюстей Козы и Лепры венчает его речь помпезной диадемой.

Мальборо бледнеет и краснеет. Пальцы впиваются в кожу ладони, превратившейся в кулак. Старый… Плешивый… Урод… Назвал его букашкой при букашках ещё меньших, при шушере окаянной! Пусть правда, пусть под бронёй прячется хлипкое и дрожащее тельце, но зачем же при слабых? Зачем разрушать им их бога, в которого столько вложено?

Он сам не замечает, как в руке появляется нож, вытянутый из сапога.

Взрезать бурливое горло, распороть жирное брюхо, отсечь острый язык… Он не замечает и того, что из-под пончо Короля выглядывает на мгновение вороненый ствол с острой мушкой и тут же прячется по знаку Барки.

— Тише-тише, — советует Сократ, — Замараешься. И докажешь всем и самому себе, что ты и есть букашка, что слова стариковского боится.