Квартал

Идут молча — Гость даже не курит из вежливости. Лишний дым не в почёте в Сизом.

— На чердаке запрутся, — мечтательно шепчет Горжетка, — Дела обсуждать свои… Хозяйские, — последнее слово смешивает в себе привкус почтения и желчи в какой-то особой, свойственной только ей пропорции. Паук задумчиво мнет рукава мешковатого свитера, заворачивая их внутрь, так что руки его становятся похожи на траурные культи.

— Верно про Передел болтать будут, — Горжетка продолжает строить предположения, отмеривая продвижение Хозяев по сапожному стуку, — Послушать бы…

— Тебе бы ещё и часы отцовские повертеть, и на крыше покуролесить, — Паук пытается смахнуть культей мотылька, севшего на нос, так, чтобы не раздавить, — Все бы тебе знать.

— У меня то окуляров нет, — хмыкает Горжетка, пересаживая мотылька к себе на ладонь, — Приходится самой во всем разбираться. Уж простите, ваше оракульство, за мою дурость, — отвешивает саркастический поклон.

Паук теряется, смущается и встряхивает руками.

По мере продвижения Пыльника и Якова лестничное общество мигрирует выше или рассасывается по комнатам.

Утро, выбитое было из колеи, возвращается в привычный успокоительный ритм. Стук сапог стихает на верхушке лестницы, скрипит чердачная дверь — а Горжетка все ждёт чего-то, забравшись с ногами на подоконник. Уходит от неё и Паук, спотыкаясь и бормоча что-то свое.

Горжетка ждёт. Ее гложет любопытство и почтительный тёплый страх. Нельзя так просто подниматься на чердак Сизого. Не принято, не велит Отец Пыльник. Но ожидание продолжается.

В какой-то момент это превращается в засаду, длящуюся, кажется, целую вечность, хотя проходит совсем немного времени.

Зверь, попадается в силки неожиданно и для себя, и для охотницы — Палка, несущий в коротких руках бутылку погребного хереса на чердак по отцовской просьбе-приказу, не успевает опомниться, как у него отнимают драгоценный груз.

— Дальше я понесу, — извещает его Горжетка на бегу, отбивая пятки о ступени и плитку площадок.

Палка стоически шмыгает носом, похлопывая себя по ребрам руками, с трудом доходящими до пояса.

Бегать он не умеет, а потому противостояние заведомо бессмысленно. Так и топает вниз понурый, как старый поползень.

На чистом энтузиазме она преодолевает два этажа. Тенистый херес холодит разгоревшиеся ладони, в боку с непривычки поселяется семейство иголок. Остаётся последняя лестница — пыльная и узкая, на которой в сером тонком ковре отпечатались следы Якова. Пыльник словно и не ходил тут вовсе.