Квартал

Теперь уже и амулет не ранит его тонкие пальцы, словно стал совсем послушным, как домашний зверь или привычный к рукам нож.

Они одни в шатре: Франт и Кожаный вышли поговорить с Клычем, а степняки к ним не заходят. Жаровня, наполненная углями, источает тепло и какой-то едва заметный пряный дурман. Складки плотной ткани стен с потрепанным узором подрагивают от ветра, словно чьи-то огромные крылья, скрывшие двух квартирантов от всего мира. Тихо горит керосиновая лампа. Пьеро отчего-то вдруг вспоминаются дождливые сумерки Квартиры — как они сидели точно так же вдвоём, листая старые журналы и брошюры, как слушали расшитую органными нотами песню, искаженную старым магнитофоном, и как спустились в подвал.

Если есть где-то ад, то именно так он, должно быть, и пахнет…

И Пьеро вдруг спрашивает — почти так же «вдруг», как и Безымянный тогда:

— Что спрятано в Подвале?

Безымянный улыбается бледной тонкогубой улыбкой. Глаза его будто бы всё время меняют цвет в отблесках огня, а по лицу едва заметно проскальзывает кем-то наложенная печать старости — почти такая же, как у Певчего.

— Что спрятано в Подвале? — снова спрашивает Пьеро и добавляет, — И откуда ты… всё знаешь?

— Там — Дверь, — нараспев отвечает Безымянный и пальцы его вдруг сжимают ожерелье с клыком так крепко, что тот, кажется, прокалывает его ладонь, — Там — Престол, на который восходят и на котором возносят Жертву. У этого много названий…

— Кто же их дал?

— Если бы я мог знать, — немного грустно и уже менее напевно отвечает Безымянный, — Но в Квартире не слишком много книг об этом… Во всяком случае, на этажах.

Пьеро хмурится, кусает губы. Шатер пахнет имбирём и долгой дорогой, где-то возле его верхушки есть несколько прорех и сквозь них луна светит точнехонько на Безымянного. Он весь кажется каким-то очень острым и твёрдым, словно высечен из мрамора. Совсем не похожий на того Безымянного, который плакал под одеялом и чуть не был унесён в мешке Жадника.

Кажется, теперь злосчастному людоеду и в голову бы не пришло позариться на такую добычу.

Пьеро вдруг спохватывается. Простая ли была осень? Разве не было заговоров и интриг, пистолетов в рукаве и хитрых кинжалов? Разве сам он ещё совсем недавно умел ходить по шпалам Переграни и спускать курок револьвера — пусть и незаряженного — без раздумий и лишнего фантазёрства?

Безымянный, словно прочитав его мысли, весь рассыпается в колком звонком смехе.

— Я теперь и сам не знаю, каким я был сначала.