Квартал

Пьеро зажмуривается, обняв колени и уткнувшись в них лицом, и сидит так, пока вой не стихает, а в глазах не начинают плыть причудливые цветные пятна.

Подняв взгляд и проморгавшись, он первым делом видит Безымянного, невозмутимо сидящего на своей койке. Тот осматривается, приглаживая взъерошенные ото сна волосы, пока Франт где-то сбоку гремит коробками и кружками.

Безымянный делает глубокий вдох, и вдруг произносит каким-то не своим глухим голосом, — Это Зверь бродит по земле мертвецов.

Кружка, выпавшая из руки Франта, с металлическим стуком падает на пол и прокатывается по полу к ногам ничего не поднимающего Пьеро.

Вместе с ней день неумолимо перекатывается в вечерние сумерки.

Глава XXIX. Лихие дела

Сумрачная комната, облизанная жёлтым светом лампы, повесившейся под потолком. Старая мебель, видавшая лучшие годы. Скрипучий неровный паркет, потерявший свой изначальный цвет, став пятнистым как шкура дикой кошки. Нестройная батарея изумрудных бутылок на обшарпанном подоконнике, и ленивые лучи солнца, лапающе их за гладкие бока.

Тревожно бормочущий телевизор, в котором пляшут черно-белые странные люди. Запах пива, табака и разрухи.

Главное слово в комнате — «долг». Его повторяет при смерти её набожная мать. Его визгливо и хрипло выкрикивают кредиторы отца. Его твердят и шепчут учителя, когда гладят указками портреты на облупившихся стенах. От этого слова веет кислой темнотой, вроде той, что водится в вентиляционной шахте над холодильником.

Шуршат выцветшие мятые газеты.

Мухи бьются в окна и падают, обессиленные, в липкий ворох своих собратьев. У неё в руке оловянная сабля не больше мизинца, подобранная в уличной пыли.

Только сабля, мухи, долг — и ничего больше на всем свете, свете размером сумрачную комнату, облизанную жёлтым светом лампы и вспученную табачным дымом. Вот и всё богатство, вот и весь мир — и тесно в нём, как же тесно, просто до ужаса, до смертельной глухой судороги…

Мушиный лапчатый ворох забивается в горло, и душит, душит кашлем — таким, от которого сгибается пополам измученное тело.

И Вогель кашляет, оставляя на перчатке кровавый след, и трясётся в коляске мотоцикла МакКлейна. Разум ее неохотно возвращается в Степь — холодную, белую, поросшую мёртвой сухой травой.

— Не стоило тебе идти в Степь, — сухо сообщает МакКлейн, глуша мотор, и слова его повисают в безветрии, словно подвешенные на острые крючки.

— Я справлюсь, — хрипло и твёрдо отвечает Вогель из-под полей шляпы, — Это просто… Кашель.