О носах и замка́х

Если достопочтенный судья Сомм спросит нас, как мы посмели попасть в газету и сделали так, что в перестрелке со злоумышленником пострадал какой-то там коридор какого-то его близкого друга, то я отвечу ему честно и без запинки – вот прямо, как сейчас! – что мы с констеблем Хоппером исполняли приказ нашего начальника, старшего сержанта Гоббина, и пусть какой-то там близкий друг господина достопочтенного судьи Сомма радуется тому, что мы не снесли до основания весь его проклятый дом, потому что нас не остановить, когда дело касается приказов нашего начальника, старшего сержанта Гоббина.

Бэнкс замолчал. Он тяжело дышал, под мундиром толстяк весь покрылся липким потом. Хоппер, не ожидавший подобной смелости от напарника, замер с открытым ртом, но при этом предусмотрительно вжал голову в плечи, опасаясь грядущей бури.

Что касается сержанта Гоббина, то он глядел на подчиненного, прищурившись и с легкой кривой усмешкой – очевидно, он ожидал, что Бэнкс и Хоппер будут терпеливо и молча ждать, пока их распекают, а потом добровольно повернутся на другой бок, чтобы быть пропеченными равномерно, но, признаться, он был несколько удивлен.

И отчасти даже преисполнился крошечным уважением к Бэнксу.

Тем не менее, старший сержант не был бы собой, если бы оставил все как есть:

– Вы ведь знаете, что такое «последняя капля», да?

– Э-э-э… это когда кран перекрывают? – Хоппер почесал квадратный подбородок. Шарады всегда вгоняли его в ступор. Бэнкс же промолчал, ожидая продолжения.

– Украденная кукла. Карлик.

Человек на механических крыльях. Вы сами хоть понимаете, какой все это не заслуживающий внимания бред? Значит так. Средства на ремонт в поврежденном коридоре будут вычтены из вашего жалованья! Вы у меня год будете бесплатно работать!

– Это несправедливо! – вскинулся Хоппер.

– Сэр! – потрясенно воскликнул Бэнкс.

– Пошли вон с глаз моих! – велел сержант. – И еще одно! Перед уходом оружие сдать! Очевидно, вы не умеете с ним обращаться – до сих пор никого не пристрелили! И еще… – он угрожающе приподнялся на своем стуле, отчего подчиненные отшатнулись.

– Сдать самокаты! Они вам не понадобятся, потому что с этого момента вы день и ночь будете стоять у своей тумбы на вокзале…

Что ж, Бэнксу и Хопперу действительно больше ничего не оставалось, кроме как отправиться на вокзал и встать у своей тумбы.

Хоппер еще долго возмущался несправедливостью жизни и, само собой, винил во всем Бэнкса. Но Бэнкс, что удивительно, молчал и никак не отвечал на нападки.