О носах и замка́х

Это место выглядело отталкивающе и по-настоящему угрожающе. Просто не существовало настолько безоблачного, солнечного и радостного дня, чтобы при одном только взгляде на здание банка у кого-нибудь не испортилось настроение. При этом казалось, сам банк нисколько не смущался того впечатления, которое производил. Пусть все другие смущаются, считал банк, если хотят увидеть свои денежки.

Джаспер не мог взять в толк, как кто-то решился ограбить это место, ведь даже просто стоять рядом с ним было неуютно.

Ко входу в банк вели несколько ступеней, по сторонам от прохода вырастали черные, будто бы облицованные сажей, колонны.

Само здание было возведено из угольного камня, высилось на пять с половиной этажей и глядело на площадь круглыми окнами кабинетов под темно-серой, битой дождями черепицей. Над главным входом тусклыми золочеными буквами значилось: «РИГСБЕРГ» и ниже «БАНК». Словно в виде некоего недоброго предзнаменования, под вывеской был изображен герб: ворон с золотой монетой в клюве.

Высокая тяжелая дверь, казалось, вросла в стену намертво, но стоило к ней подойти, как автоматон в черной форме с позолоченными пуговицами раскрыл ее перед посетителями.

Доктор Доу и Джаспер переступили порог, дверь за ними закрылась, и площадной шум Неми-Дрё стих – в банке властвовал свой собственный шум, который Джаспер про себя называл «бюрократической возней»: почти никто не говорил, а если и говорил, то намеренно приглушал голос, каждый шорох был прекрасно слышен, каждый шаг отражался гулким эхом по вестибюлю, уходя на лестницу и под высокие своды зала.

По левую руку от входа расположился ряд окошек касс, к которым, словно на унылый карнавал, выстроились очереди понуро склонивших головы людей. У дальней стены, в глубине вестибюля, была лестница, уходящая на этажи; на ней лежал багровый ковер, закрепленный латунными прутьями под каждой ступенью. Там же стояла вороненая, с витым золоченым орнаментом клетка лифта.

По правую руку разместился конторский зал – за обтянутыми темно-красным крепом столами сидели практически идентичные женщины с одинаковыми подвитыми прическами и белыми, без кровинки, лицами.

Одни что-то писали скрипучими перьевыми ручками, другие беспрерывно штамповали какие-то бумаги тяжелыми печатями, третьи щелкали счетными машинами.

У некоторых столов стояли сгорбленные, с трясущимися руками, словно сироты, молящие о подаянии, посетители – они что-то жалобно канючили, с трудом сдерживая рыдания.