О носах и замка́х

Но вот сбежал я из тюрьмы,

Я выбрался на свет из тьмы,

Зубами я веревку перегрыз!

Необитаем остров мой,

Меня заждался мой покой,

Сбылись у океана все мои мечты!

Песок горячий под рукой,

Но тень нависла надо мной,

Подумал, обезьяна с пальмы слезла…

Но э-э-э-то…

Сно-о-ва…

Ты-ы-ы.

Когда причалит дирижабль, сойду и сяду на корабль,

Запутаю я все следы затем,

Чтоб ни за что и никогда меня не отыскала ты,

Красо-о-отка…

С у-у-улицы…

Верлен.

Мо закончил петь.

Автоматон оторвал руки от клавиш пианино.

Зал взорвался аплодисментами.

Кажется, сейчас в кабаре все присутствующие забыли, зачем на самом деле сюда явились. Никто и не думал в эти мгновения о каких-то полуобнаженных девушках в пестрых нарядах. Более того, впечатленные танцовщицы и певицы и сами выглядывали из-за кулис и во все свои прекрасные (по большей части) глаза глядели на толстяка, топчущегося на авансцене.

Какой-нибудь ворчун, вроде доктора Доу, мог бы заявить, что публика под этой крышей не слишком притязательна и очень уж легко впечатляема, но подобных занудных личностей здесь никогда не бывает.

Потеряв контроль над собственными руками, Бёрджес горячо хлопал напарнику и не понимал, отчего Мо хмурится и морщится. Но если бы он стоял рядом, то непременно услышал бы, как тот ворчит: «Просто ненавижу петь».

И вдруг случилось нечто еще более неожиданное, чем тщательно скрываемый ото всех талант толстяка. Тот вдруг приставил руку козырьком над глазами, вонзил взгляд в кого-то в зале и ткнул в него пальцем.

– Граймль! – закричал он. – Стоять, мерзавец! Ты наш!

Кенгуриан Бёрджес будто получил отрезвляющую пощечину, развернулся и увидел замершую у какой-то портьеры знакомую фигуру частного сыщика.

Тот пребывал в некотором ступоре, но, когда увидел, что к нему, расталкивая столики и сидящих за ними джентльменов, ринулся какой-то громила, его ноги вспомнили, что им следует делать. Граймль скрылся за портьерой – видимо, там был какой-то ход «для своих».

Монтгомери Мо сбросил с себя луч прожектора, словно липнущую к телу промокшую одежду, и ринулся в погоню, но у Бёрджеса была большая фора – у Граймля она была еще больше: наверное, все же не стоило орать на сыщика со сцены и тыкать в него пальцем.

Под всеобщее недоумение публики и вопли конферансье Мо пробирался через зал. Его не интересовало, что именно обсуждали сейчас в кабаре, нисколько не заботило, что о нем подумают.