Институт. Часть 4. Прыжок веры

За ночь на чердаке стало холодно, но теперь от трубы расползалось тепло — внизу затопили печь. Эва уткнулась носом в своё пушистое одеяло и стала думать о том, что сказал вчера Колин. Спина кривая, сказал Колин. И он весь в швах. Швов она под одеждой не видела, и беспокойно спрашивала себя: может, Колин преувеличивает? А то и попросту врёт, потому что невзлюбил его. Пусть болтает что хочет, но не такой уж бродяга и страшный. Ну, с непривычки только… Но если про швы правда, тогда — откуда они? Что с ним такое делали? Сможет он рассказать, когда научится говорить?

Эва сонно моргнула и подумала ещё о том, как ужасно у него спутались волосы и можно ли тут справиться без помощи ножниц.

Наверняка можно, если проявить терпение и заставить его пару часов сидеть тихо. Не может же это быть сложнее, чем с Люси… Но Эва знала, что не решится.

Они с бродягой окончательно протёрли глаза часам к десяти (Эва подумала мельком, как долго будет отрабатывать сегодняшние прогулы) и спустились на кухню. В кастрюле булькала каша, и над ней священнодействовал Жестянщик в опрятном голубом фартуке.

В ответ на «доброе утро» он сурово указал в сторону ванной, и Эва повела бродягу умываться. Вода в баке была холодной, и она пожалела, что не выкупалась вечером. Спать в грязной, вонючей, промёрзшей, а потом оттаявшей одежде было дико мерзко.

— Жестянщик, извини, пожалуйста, — сказала она смущённо, когда они четверо расселись за столом, — но у тебя не найдётся футболки и джинсов? Я верну… А то я так выгляжу, будто… — и она поморщилась.

— Будто на помойке ночевала, — спокойно подтвердил Жестянщик и поставил перед ней тарелку. — Так и надо. И ещё чтобы видать было, как тебе худо. Иначе Эмма-то уж два да два сложит.

Эва уставилась на него, не донеся до рта ложку.

— Что? Зачем? При чём тут Эмма?

— При том, что если она тебя один раз сдала, и второй сдаст, — проворчал Колин, который следил за бродягой, кривясь от неудовольствия. — Да сунь ты ему ложку в руки, что он как дворняга какая-то…

Бродяга и правда примеривался к тарелке с кашей, явно не собираясь использовать ложку.

— Осторожнее! Она же горячая! Ну, давай, делай, как я…

С ложкой вышло сложнее, чем со шнурками, и к концу завтрака каша была повсюду, Колин всячески демонстрировал своё отвращение, а Эва сидела с пылающим от стыда лицом и пыталась оценить масштабы неудобств, которые причинила Жестянщику. Тот, впрочем, к учинённому свинству отнёсся философски и только подал Эве тряпку.