Тайны старой аптеки

Мне и самому хотелось… Хорошо, что ты не подавала голос, а то он точно придумал бы какой-нибудь запрет на собак в чемоданах.

Джеймс вытащил Пуговку и поставил ее на пол. Чучело тут же завалилось набок, и он поспешно установил его прямо.

– Бедненькая… залежалась совсем. Можешь размять лапки – побегай по комнате, только не лай, а то Лемюэль или старуха услышат. Тогда они точно нас вышвырнут.

Чучело, само собой, даже не пошевелилось.

– Не смотри на меня так! Мне тоже не нравится это место, но ты же знаешь, что я должен все выяснить…

Джеймс понимал, что чучело ему не ответит.

И все же для него это была по-прежнему его милая Пуговка.

Пуговка умерла около месяца назад. Это произошло из-за Толстяка. Толстяком, сугубо про себя, Джеймс называл своего начальника. Это был очень злобный и по-своему страшный человек. Он не давал спуску подчиненным, регулярно наказывал их за малейшую провинность и порой даже запирал в «Чулане-для-бездельников».

В тот раз Толстяк не выпускал Джеймса из чулана целую неделю, и Пуговка так и не дождалась хозяина – она умерла от голода.

Вернувшись домой и обнаружив ее остывший трупик у порога, Джеймс почувствовал ни с чем не сравнимое горе и отчаяние, ведь эта собачка была единственным его близким существом во всем мире. Как он мог просто закопать Пуговку на пустыре за домом?! Нет уж, он не смог так поступить, и вместо этого отнес ее к городскому таксидермисту, ну а тот сделал из нее превосходное чучело – совсем не отличить от живой собаки, разве что эти пуговичные глаза… Для Джеймса Пуговка будто вовсе и не умирала и осталась его единственным другом и собеседником.

– Что ж, мы попали внутрь, Пуговка, – продолжил Джеймс. –Лемюэль разрешил нам остаться. Теперь главное – не вызвать подозрений… Он не такой уж и наивный, каким пытается казаться. Что? Как это ты не понимаешь, о чем речь? Думаешь Лемюэль мог забыть, где именно находится аптека в Раббероте? Конечно, он проверял меня. И все же… – Джеймс закусил губу. –Попасть внутрь оказалось легче, чем я думал.

Пуговка многозначительно промолчала, и Джеймс глянул на нее раздраженно.

– Ничего от меня не воняет подозрительностью. Если хочешь знать, это от тебя воняет – собачатиной. Нужно открыть окно, чтобы они не допытывались, что это за запах…

Джеймс взялся за шпингалет и, ненароком бросив взгляд в окно, замер.

Внизу, у газетной тумбы по-прежнему стоял констебль Тромпер. Он больше не курил папиретку, и его здоровенная фигура будто подтаяла, пожранная сгустившейся еще сильнее мглой.