Орден Сталина

Думаю, Иосифу Виссарионовичу будет небезынтересно узнать то, что мы с Мишкой раскопали.

– Устроишь мне встречу со Сталиным! – передразнил Колю отец и так рассердился, что перешел на громкий – почти театральный – шепот: – Ты кем меня считаешь? Господом Богом? Сначала я должен вытаскивать вас, сопляков, из‑под носа у агентов Ягоды, а теперь ты просишь меня устроить тебе встречу с Хозяином!.. Ты уж сразу скажи: может, тебе заодно полет на Луну организовать?

– А что, это проще, чем добиться аудиенции у Сталина? – поинтересовался Коля.

У его отца возникло огромное желание вмазать наглому щенку по физиономии, но сделать это он был не в силах. Слишком уж походило лицо Николая – невероятно красивое, будто светящееся изнутри – на лицо той женщины, которую сталинский сановник когда‑то любил и боялся больше всех на свете.

Николай явно понял, какие эмоции обуревают его отца, и произнес – стараясь, чтобы голос звучал помягче:

– Не волнуйся, пожалуйста, папа. Просто скажи товарищу Сталину, что мне нужно переговорить с ним по делу государственной важности.

Глава 15. Конец Игры

25 июля 1935 года. Пятница

1

Должно быть, они поджидали его. Выйдя из почти пустого по случаю летних каникул здания МГУ на Моховой улице, Коля заметил сначала одну черную легковушку с номерами НКВД, потом – на некотором отдалении – другую. Николай только что побывал в химической лаборатории университета, где один‑единственный не ушедший в отпуск лаборант провел по его просьбе кое‑какие химические исследования.

Едва только Скрябин вышел за университетские ворота, как обе машины тронулись с места. Коля хотел было повернуть назад, возвратиться на территорию университета и там попробовать скрыться, но слишком уж хорошо он был виден сейчас из легковушек. Ему могли просто выстрелить в спину; живым он был не только бесполезен для чекистов, но еще и крайне опасен.

По правде говоря, умирать ему не хотелось вовсе. Он любил жизнь и знал, что она не наскучит ему, даже если удастся прожить еще тысячу лет. Да и теперь у него была альтернатива: сдаться на милость своих врагов. Но слишком уж ясно он понимал, что это было бы лишь временной отсрочкой смерти – чудовищной отсрочкой, худшей, чем сама смерть.