Орден Сталина

Григорий Ильич тем временем перешел к завершающим словам недлинного заклинания и чуть возвысил голос, так что под сводами подвала явственно разнеслось:

– Im Namen fünf Könige…[1]

Подошвы Колиных сапог заскребли по полу: сверхъестественная энергия повлекла мертвеца вперед, навстречу заклинателю. Анна обхватила ноги Скрябина обеими руками, повисла на них, и это позволило затормозить движение кадавра. Но ненадолго. Коля разобрал последние слова заговора (…als waren sie früher![2]), и после этого никакой силы – силы человека – не хватило бы, чтобы удержать на месте убиенного палача.

Рванувшись вперед, мертвец потянул за собой Колю, а с ним и Анну. Юноша разжал руки, выпустил кадавра, но, не удержав равновесия, упал набок. Уже с полу, лежа рядом с Анной, он увидел: убитый палач встал – как лист перед травой – перед Григорием Ильичом. Никто не поддерживал его: он стоял сам; однако Семенов как будто и не придал этому значения. Ухмыляясь, с выражением явного довольства на лице, он глядел на Николая – которого, несомненно, считал в тот момент упокоившимся ходячим покойником.

Сам Скрябин смотрел на обоих чекистов (точнее, на всех троих, если считать облепленного призраком стрелка), и взгляд его выражал сомнение.

– Ну же!.. – шепотом поторопила Анна своего спасителя. – Давайте! Или вы не знаете, что нужно делать?

– Halt sie an![3] – выговорил Коля, стараясь сделать свой голос не совсем своим.

Григорий Ильич вздрогнул и даже слегка переменился в лице, отказываясь верить, что обращенный кадавр (коим он считал Николая Скрябина) способен произносить какие‑то слова.

– Что за глупость!.. – вполголоса возмутилась Анна. – Как он их остановит, если они и так никуда не идут? Скажите то, что следует!

И, видя, что спаситель ее всё еще колеблется, она вскочила с пола – легко, словно и не провела почти двух месяцев в тюрьме НКВД, словно и не ее часом ранее вывели на казнь, – и прокричала, взметнув своим возгласом то ли пыль, то ли потусторонний туман над полом серого километра:

– Ermorde sie!

Если кадавр и не знал немецкого языка при жизни, то после своей смерти и чудовищного возврата из неё он понимал по‑немецки очень даже хорошо.