Эр-Три

Ревущие двадцатые в старушке-Европе ознаменовались жутким кризисом перепроизводства и массовым сдуванием финансовых пузырей, причем что кризис, что сдувание происходили за океаном, а цены на продукты росли, почему-то, у нас, на островах и на материке. Исключить из рациона дешевую курицу и питаться дорогой рыбой — тогда я такое бы попросту не потянул, и хорошо, что кризисы давно закончились, а еще — что у меня довольно высокое жалованье. Я бы сказал, неоправданно высокое.

Так вышло, что я занимаю почетную и хлебную (прямо сейчас — рыбную) должность профессора в Ватерфордском Государственном Университете, и профессора не в смысле «того, кто преподает студентам», а самого, со всех сторон, настоящего, доктора философии, заведующего кафедрой.

Был, кстати, понедельник: проклятие проклятием, но работать, согласно трудового контракта, было нужно и положено. Работа же профессора заключается, в основном, в том, чтобы учить студентов: вдруг из кого-то из них получится не очередной менеджер по продажам, зачем-то потративший четыре года на университетский бакалавриат, а хороший специалист, настоящий и полезный.

Сегодня не было лекций и семинаров, но были дипломники: двое юношей с горящими глазами, а также — я и близко не обольщался на счет преподаваемой специальности — причина горения глаз, томления душ и тремора конечностей, то есть, увлеченная наукой симпатичная девушка.

Я налил себе чаю. Для целей чаепития у меня на кафедре, конечно, имелась специальная чашка, широкая и неглубокая, формой напоминающая миску, а размерами, скорее, тазик.

Неожиданно вспомнилось, как будет эта самая чашка по-немецки — ди Тассе. Слово напоминало советское, случайно выученное, «tasique», и это был как раз тот случай, когда созвучие означает еще и созначение.

Ди Тазик занял свое место на моем столе — похожем на низенькую кафедру, специально установленном в кафедральном зале, среди бумажных стен наглядных пособий и прошлогодних дипломных работ.

Я, соответственно, уселся на свой любимый, нарочно заклятый хулиганским заклятием от чужих афедронов, табурет, и приготовился слушать — заодно и обжигающе-горячий чай должен был остыть до температуры, приемлемой для лакания.

Студенты стояли напротив, смотрели на меня внимательно и мялись нерешительно.

Я невольно вспомнил себя в их, или почти их, возрасте.