Из глубин

Взгляд проскользил по ним, зацепился за небольшую фарфоровую шкатулку. Крышку украшали нарисованные венки чуть подвявших пепельных роз.

Лунев осторожно взял шкатулку в руки. Внизу почти сразу нащупался скрытый от глаз заводной ключ. Ах вот оно что…

Ключ поддался пальцам и повернулся хоть со скрипом, но легко. Лунев сделал им два или три оборота и открыл крышку. Миниатюрная парочка закружилась в вальсе, а из глубин шкатулки послышалась смутно знакомая мелодия, которую сей механизм переложил в тоненький отрывистый перезвон – что-то из детства, как далёкая полузабытая сказка.

– А я знаю эту песню, – неожиданно произнесла Машенька. – Иногда играю её на пианино.

– Да? – Лунев обернулся к ней. Машенька отчего-то смутилась и спрятала взгляд в обивке кресла.

Пожалуй, сейчас ему можно и понастойчивей.

– Тогда покажешь? – полюбопытствовал он. Машенька подняла взгляд, какое-то время подумала, но всё же кивнула.

– Покажу.

Другая комната была гостиной – большой и затемнённой. Пианино чёрной громадой стояло здесь у стены и слегка поблёскивало отражённым светом.

Машенька коснулась их – неуверенно, будто и сама ждала от них подвоха. Молча подумала над чем-то.

– Я не могу вспомнить эту мелодию, – призналась она наконец. – Могу другую.

И вопросительно посмотрела на Лунева. Он кивнул.

Машенька вновь обернулась к пианино, занесла обе руки, снова несмело коснулась клавиш. На этот раз они откликнулись тихим нежным переливом.

Было что-то завораживающее в движении этих тонких пальцев и в том, как с ними в такт возникали и угасали звуки в недрах чёрного механизма.

Машенька немножко склонилась в сторону, и из-под её пальцев вырвалась волна других, громких и мощных звуков, они вскинулись и зазвенели пронзительно, устремляясь в вышину, – и там, в высях, на случайной ноте вдруг замолкли и опали, снова схоронились под клавиши.

Лунев приблизился. Что-то странно влекло его к этой маленькой кукольной фигурке: может, изгиб плеч в неверном свете или звуки пианино, за которыми послушно следовали пальцы, обе руки беззащитно прикованы к белым клавишам – чтоб не нарушить, не потерять мелодию. Это было похоже на то, как билась о его сомкнутые ладони пойманная бабочка, – он помнил, как-то раз.