Гремучий Коктейль - 2

И втоптал младшего в пыль, Михалыч. Половину зубов ему его же книгой повыбивал! Батя у сопляка же такого афронта спокойно пережить не смог, да подругу этого Дайхарда люди его уволокли прямо из академии. Хотели выманить, да не подумали, что сосунок за ними рванет сразу же. А тот, рванувши, представляешь — всех и положил. Что с самим Виктором сделал, у нас никто ума не приложит, Михалыч. Не могут. Говорят, там наполовину мясо по стенам, а наполовину блевота от полицейских! Сыновьям мозги повышибал, а князя... ну ты понял.

Ленточки от того остались.

— Ничего себе..., — во взгляде старика мелькнуло тень какого-то чувства, — Один и всех положил? Даёт, парень.

— Еще ты мне тут это самое! — внезапно взвился император, — Парадин, собака шелудивая, мне все уши им засрал! Терновы к нему вопросы имеют! Вот как так-то?! Влипнуть и в Парадина, и в Терновых, и в Ренеевых, и в двоедушцев! И это я про твоего Витиеватого из Питера молчу! Это в какую раскоряку надо встать, чтобы в каждое говно влепиться?!

— Витиеватый не говно! — тут же набычился бывший дядька, — И.

..

— Да знаю я, — от него небрежно отмахнулись, — Все они из самых верных, ну, кроме двоедуш... сука!!!

С последним воплем император пнул ножку тяжелого кресла. От души так пнул, чтобы заболело. Ну а что делать, коли искус прямо так и лезет в жопу без мыла?!

Больно-то как... в ноге!

Слишком уж вложился.

Конечно, монарх не начал прыгать на одной ноге, а просто, упав в кресло, начал ругаться и пить коньяк, морщась от неистового желания потереть самолично ушибленную ногу.

Однако, комичность ситуации не вышла совсем уж за пределы приличий, а оттерпевший своё Петр Третий поднял мрачные глаза на собеседника.

— Не можно байстрюкам заморским, — раздельно произнес он, — князей русских по хатам разматывать, Михалыч. На ленточки. Никак не можно. Тем паче за бабу иноземную. Понимаешь?

— Да, — серьезно кивнул седовласый ветеран многих конфликтов, — Так что, его... того?

— И «того» его нельзя, Михалыч, — оскалился владыка Руси, — Ты ж мне только вон, бумажки дал.

А там черным по белому писано, что байстрюк этот в последней замятне, где ты Лисовскую взял, Забрышева, Меттельштамма... что он там сделал? Троих двоедушцев подстрелил и Лазорева собой закрыл? Машкиного Ваську-то, племянника?

— Было такое, — тут же кивнули императору, — Щитом, правда, закрывал, не собой.

— А Машке моей насрать, если что так, — кисло поведал старику государь, — Она сестру и Ваську без задних ног любит.