Нечеловеческие хроники

За полетом этих птиц, казалось, можно наблюдать вечно.

Закончилась пятая ставка, все окружили сокольников. Меню стало разнообразнее, к добыче добавилась пара рябчиков. 

Живописная полянка, на которой мы оказались, располагала к небольшому отдыху, что, судя по всему, пришлось по вкусу всей компании.

 – Кто это все будет есть? – веселились Ревекка с Дарием.

 – О вкусах не споря, – отшутилась Нинон.

Внезапно лайки, возбужденные охотой до предела, заметались так, что Мишель отпустил их, дав  полную свободу.

Я напряженно вслушивалась в звуки леса, раздосадованная своим человеческим ограниченным слухом.

Ревекка направила свою лошадь ближе к деревьям, очевидно инстинктивно прикрывая свой тыл.  Дарий потянул меня в сторону, явно ожидая недоброго. Маркус с Моникой вытянувшись в струнку,  напряженно вслушивались.

Через несколько мгновений, мы услышали шум ломающихся кустов, рык лай и звук приближающейся схватки оттуда, куда мгновениями раньше ринулись  наши собаки. Эта какофония нарастала, достигнув своего апогея в тот момент, когда на поляну  выбежал окровавленный дикий кабан, яростно отбивающийся от атакующих собак и несущийся прямо на меня. 

Лошади захрапели, мой каурый встал на дыбы и отпрянул в сторону.

 – Подранок! –заорал Мишель.

Одновременно с этим криком, я увидела Дария с ножом в руке, среди своры обозленных собак перерезающим глотку кабана. Мишель вместе с Маркусом бросились в эту свару, оттягивая от Дария собак.

За моей спиной раздался громкий всхлип, перешедший в сдавленный хрип, и  все что я успела увидеть, это Монику, молнией метнувшуюся на этот звук.

Развернув своего скакуна, я застыла, мой собственный крик замер в горле, сдавленном внезапным спазмом, а  дальше все происходило очень медленно… по крайней мере мне так казалось.

В седле, позади Ревекки, сидел огромный, черный, заросший детина, в каком-то абсолютно сюрреалистичном восточном одеянии, и  с хищным самодовольным оскалом, душил ее чем-то напоминающим гарроту7.

Ревекка безрезультатно скребла по собственному горлу руками, в безнадежной попытке сорвать с себя разрезающую ее шею металлическую нить.