Сорокопут

Видите ли, в отличие от залешан, схудники организуются в землячества. Поэтому в Вилкове все обычно знают друг друга. Вы можете вспомнить, какие песни он поёт?

– Песни?!

Тигиль проворно выхватил из внутреннего кармана сюртука блокнот с карандашом, заложенным между страниц, и, что-то нацарапав в нём, вырвал листок и протянул Юго.

– Это клуб, где выступают музыканты со всего Схуда. Про песни они знают всё на свете. Может, это их бывший коллега… Или они смогут подсказать вам, из каких он краёв.

Юго, разочарованный и обескураженный, вертел листок в руках.

– Я кое-чего не понял, – признался он наконец, – а эти схудники – они разве не градичи?

– Нет, почему же. Почти все схудники – градичи, но далеко не все градичи – схудники, – сказал Тигиль. – Я вот курмыш.

Мальчик обречённо вздохнул, оставив попытки разобраться в этом вопросе.

– Если ваш поход увенчается успехом, возвращайтесь ко мне, и мы попробуем установить, кто такой этот господин похититель.

– Ладно, – сказал мальчик уныло, – а как же я расплачусь с тобой?

– Но я пока ничего не сделал. В приют вы сходили самостоятельно, и в «Ноты протеста» пойдёте сами. Может статься, что это ещё и не принесёт плодов, – Тигиль уселся за стол, поправил очки, извлёк из-под стопки тетрадей лист бумаги и принялся писать, – но если мне удастся завершить дело успешно, то есть вернуть вас вашему родителю… Предлагаю вам такую сделку.

Он промакнул чернила вторым, тонким листом и подал бумагу юноше.

– Десять процентов от ежегодного дохода моего отца?.. Но ты даже не знаешь, жив ли он! Да и примет ли он меня, – добавил он, сам удивившись этой новой тревожной мысли, – да и почему именно десять?

– Считаю это справедливой наградой за возвращённого сына, – торжественно произнёс сыщик, – и я ведь указал: в случае успеха предприятия, а именно – если ваш батюшка жив и будет вам рад, либо, в случае его смерти, вы тем или иным образом обретёте семью в лице родственников.

– Звучит вроде неплохо. Я должен подписать?

Тигиль обмакнул перо в чернильницу и протянул его Юго. Тот замешкался. Подписываться фамилией Сальруми не хотелось – от неё теперь как-то дурно пахло.

«Ну и отлично, – подумал он, злясь и распаляя сам себя, – не каждый день есть повод взять себе новое, только моё, совсем ещё неношеное имя».